– Снова проигрыш, Кархарт. – Краснолицый похлопал Неда по плечу.
Нед закрыл глаза, и удивительное дело – он улыбался. Это была странная гримаса. Гарет не мог подобрать ей точное определение. Боль, возможно, но не только. Происходящее не укладывалось у него в голове. Поведение Неда производило впечатление абсурда. Он протянул руку, чтобы взять Неда за плечо.
Нед не отшатнулся – это потребовало бы от мальчишки слишком много усилий, – а просто слегка отклонился в сторону. Пальцы Гарета скользнули по воздуху, и он сжал их в бессильной агонии.
«Вы просто хватаете, протыкаете и пришпиливаете. Самые важные в жизни вещи нельзя собрать, как пачку бумаги, чтобы написать монографию».
Он не понял тогда, что имела в виду Дженни. Его это совсем не волновало. Он осознал все только теперь.
Как же пугающе, как сильно волновало это его сейчас. При виде серого и безнадежного Неда он почувствовал, будто кто-то сжал его сердце ледяным кулаком. Она наделила Гарета даром чувствовать симпатию. Но она не дала ему знаний, как помочь. А Гарет не мог ничего предложить сам – ничего, кроме бумаг и доказательств.
Нед отвернулся от Гарета. Потом он снова стал поворачивать голову, пока их глаза не встретились.
– О, ты еще здесь?
– Нед, – попытался вести себя строго Гарет, – если ты не покинешь сейчас это место как разумный человек, я… я…
– Ты – что? Я не боюсь тебя. Что ты можешь сделать? Разрушить мою жизнь более, чем я это сделал сам? Да ладно. Видишь, когда меня ничего не волнует, ты не можешь достать меня.
Гарет чувствовал себя так, будто все его нервы были отсоединены – временно – от позвоночного столба, будто его мозг утилизировали в результате какого-то чудовищного эксперимента в лаборатории доктора Франкенштейна. Его желания и стремления просто прекратили существовать. На краткий миг он ощутил себя в шкуре Неда, взглянул на мир его затуманенным адской темнотой взором.
Когда ему было двадцать один, он однажды уже чувствовал себя так. Его жизнь была разрушена, по крайней мере, он так думал. Гарет бежал из лондонского общества. Он убедил себя, что его ничто не волнует, не заботит. Однако он лгал себе.
И теперь его заботил Нед. Он тревожился о нем так, что руки его дрожали, и ему казалось, что его грудь сдавила тяжелая каменная глыба. Он беспокоился о нем в бессильной, беспомощной ярости, потому что ему не на кого было наброситься, некого поразить. У него не было слов, чтобы их высказать, не было врагов, чтобы их победить. В эту секунду он был готов вызвать весь мир на поединок ради своего кузена.