— Не волнуйтесь, — твердо пообещал Володя. — Возможно, ваши показания не понадобятся. Для того чтобы обвинить тех людей, которые во всем виноваты, достаточно дел сегодняшних дней. Но если вдруг так получится, что они понадобятся, вас защитят.
— Гришу вот почему-то не защитили…
— Сейчас все по-другому. Готовится закон о защите свидетелей… Но даже если не закон, мы вас защитим. Лично я защищать буду, если потребуется!
Приступая к разговору, Володя Яковлев рассчитывал, что Вьюркова, может, и удастся расколоть на дачу показаний, а вот жена станет препятствием. Женщины, как правило, боятся за семью и детей, вообще боятся, как бы чего не вышло, как бы дуновение холодного ветра извне не нарушило равновесия их теплого кухонного мирка, и поэтому все на свете женщины, став женами и матерями, удерживают мужей и сыновей от решительных, мужественных поступков. Разве не так? Но эта Вьюркова, в ее девчоночьем халатике из ситца и с морщинками вокруг карих глаз, обычно, должно быть, добрых и веселых, поступала наперекор всем своим сестрам по слабому полу. Она сказала:
— Дим, чего ты маешься? Я ведь на твою маету уже нагляделась, мне поперек горла стоит, как ты из памяти не можешь выбросить, что с Гришей стало. Сколько раз ты говорил, что предал Гришу? Предательство — это навсегда. А вот сейчас можешь все поправить. К тебе на дом пришли, добром расспрашивают… Ответь, и все в порядке будет.
— А точно защитите? — уточнил Дима и, не дожидаясь новых заверений, махнул рукой: — Так уж тому и быть. Только ты, Катя, значит, чего, ты уведи ораву нашу, дай с мужиком потолковать. Да что ж такое, есть в этом доме место, где укрыться человеку?
Им отвели тесное место между шкафом и двуспальной детской кроватью; со стены свешивался, подвернув внутрь усталые лапы, плоский плюшевый тигр. То, что Катя Вьюркова не подпускала к ним близко детей, создавало некоторую иллюзию уединения.
— Милиционеры были, это ты прав. И не люди в милицейской форме, как ты сказал, а милиция наша родная, самая натуральная. Их же потом и железнодорожники признали, когда они удостоверение предъявили…
— Когда «потом»?
— Да ты меня не сбивай, я и сам собьюсь! Там такое страшное будет, что собьюсь обязательно. «Потом» — это значит, когда Гришу растерзанного за скорым поездом проволокло и отшвырнуло. А вначале мы вчетвером ехали в одном вагоне из Москвы. Поздно, за окном чернота кромешная, скамейки стоят сплошь желтые, пустые. Ну и вот, значит, нас трое — Гриша Свет, Махоткин и я — и их двое… Только они, во-первых, милиция, а во-вторых, уж очень ужасно, как бы тебе сказать, были здоровенные. Но мы на это до поры до времени внимания не обращали. Ни к чему нам было: ну едут в одном вагоне и едут, мало ли кто едет. Вы, может, удивляетесь, что у нас с Гришей было общего: он же как-никак ученый, доктор наук или кандидат, не помню, в общем, химик, а мы совсем простые: я на заводе работаю, а Махоткин даже сидел. Так я объясню: моим другом сначала был Махоткин, а они с Гришей были соседями, вот через него мы и подружились. Мне с ним было интересно, он мне книги подсовывал для общего развития, те, которые на лотке не купишь и в библиотеке не всякой возьмешь. Он мудрый, Гриша-то, был, я по его советам отношения с Катей наладил, у нас тогда временно как бы все растрескалось. Я позднее не раз удивлялся: что же он с собственной женой ужиться не смог? Значит, такая была баба… Ну я не о том. Я скорее о том, почему я вот сейчас, столько лет спустя, решился заговорить во имя Гришиной памяти. Чтобы тем, значит, кто его убил, наконец настало возмездие…