Виктор Милютин, впустив племянницу в дом, не позаботился даже о том, чтобы запереть дверь, — это сделала Лиза, нажав на рычажок замка.
— Ну, дядя, вы даете! — восхитилась она. — Ворон не опасаетесь?
— Кого? — недослышал Милютин.
— Ну воров… убийц, грабителей…
— Никого не опасаюсь, — стоял перед ней, покачиваясь, Милютин, — ко мне никто не заходит. Тараканы и те от меня ушли. Крысы сбежали, как от чумного. А я был бы рад. Любой твари божьей был бы рад. И убийце… Только кому это нужно — поднимать руку на такую падаль? Наверно, уверены, что я сам по себе уже сдох.
— Но ведь я же к вам пришла, — тихо сказала Лиза.
Виктор Сергеевич поднял на нее угнетенный недоверчивый взгляд, словно этот очевидный факт нуждался в подтверждении. Лиза стояла перед ним, не собираясь превращаться в галлюцинацию; на белом шарфе пятно, которое она, по всей видимости, посадила только что в подъезде, снежинки остро, сверкающе тают в темно-русых волосах — вся отчетливая, свежая и безгранично живая.
— Ты-то пришла, — смирился он наконец с очевидностью. — Но ты не в счет. Мы с тобой как-никак родственные души… или нет, просто родственные… родствен-ни-ки… — Чтобы подтвердить родственные связи, он коротко и нелепо взмахнул рукой, в которой все еще оставалась зажата ручка красно-белого целлофанового пакета; ощутив его забытую скользящую тяжесть, вскрикнул, словно мать, едва не причинившая по неосторожности вреда младенцу.
— И души тоже родственные, — сделала Лиза заявку на будущее. — Вы скоро убедитесь. Дядя, не трясите так сумку, разобьете. Давайте я накрою на стол.
Войдя в комнату, Лиза протянула что-то наподобие «О, блин!» — вульгарно, но действенно, когда хочешь справиться с внезапно нахлынувшим недоумением. Прежде чем накрывать на стол, его надо было найти, а найти стол среди хаоса, составлявшего главную черту дизайна милютинской квартиры, было под силу разве что лучшей служебно-розыскной овчарке. Виктора Милютина от верной смерти спасало лишь то, что у комнаты в доме постройки сороковых годов были высокие потолки: иначе беспорядочное наслоение вещей накрыло бы его с головой. Потоп предметов — примерно так это выглядело. Из полуоткрытых дверец шкафа, несшего вахту вдоль одной стены, высовывались бесчисленные трусы, носки, рубашки, рукава курток, ушки подушек — все замызганное, старое и скрученное. На деревянных полках, украшавших другую стену, теснились спортивные кубки, горшки с растениями неопределимого рода и вида, павшими смертью храбрых в борьбе с вечной засухой, какие-то дряхлые сувениры союзных республик, коробки из-под сигарет (а быть может, и с сигаретами), отжившие свой век зажигалки, фигурные пепельницы; археологический слой пыли обволакивал эти бренные останки. Особенно сильное впечатление производили почти новенькие, не слишком запыленные телевизор и видеомагнитофон, торчащие, подобно снежным горным вершинам, среди холмов, образованных картонными коробками и нестираным постельным бельем. Осененная догадкой Лиза смела на пол один такой холм, подозрительно возвышавшийся возле кровати, и оказалась права: под ним обнаружился журнальный трехногий столик, некогда полированный, но и в теперешнем состоянии пригодный для того, чтобы ставить на него водку и закуску.