– Доченька, прости, но у нас жить совсем невозможно. Залило, пришлось перекрывать воду. Ты не против, мы к тебе максимум на недельку? – это женский грудной голос.
– Да, Ксения, вы уж нас извините! Купили коммуналку в свою собственность – и что получается? Опять в коммуналку попадаете, – это голос мужской. Подлизывается.
– Глупости, Юра, что ты говоришь! Мы же семья! – перебивает его «грудной». Перебивает от смущения.
Семья, жмурится в полутьме Кошелка, вовсе не всегда повод к совместной жизни.
– Конечно, глупости! – отвечает ненавистный голос. – Проходите! У нас как раз одна комната совсем готова, если не считать…
Что там не нужно считать, Кошелка уже не слышит, дверь закрывается. Кошелка расчесывает лоб: пергаментная кожа того и гляди порвется, а в голове опять нарастает глухое жужжание, переходящее в рев, неумолимое, как звук взлетающего самолета. Она смотрит на свои неровно подстриженные тусклые ногти, окаймленные бурым. Кровь. Она опять расцарапала себя до крови. Пора возвращаться домой, в палату. Она выучилась считать ее домом. Да, она научилась многому. Растворяться в темноте, появляться из ниоткуда, усыплять бдительность медперсонала. Научится и…
– Слушаю.
– Эдуард, здравствуйте. Простите, не знаю отчества… Это Тамара Зазовна вас беспокоит.
Озадаченное молчание.
– Мы совсем недавно вместе пили чай. У Ксении. Я была соседкой ее бабушки по коммунальной квартире.
– Ах да, конечно. Простите, сразу не признал. Я сейчас на объекте, – на заднем плане Тамара слышит грохот. Эдик громко, в самую трубку, орет: – Черт, ну я же просил! – Следует длинная матерная фраза, и от неожиданности Тамара отодвигает телефон от уха – может быть, зря она все это затеяла?
– Извините, – уже спокойным голосом говорит Эдик. – Это не вам.
– Хотелось бы верить, – нервный смешок. Тамара смотрит в раскрытый альбом со старыми фотографиями в своих руках. Нет, она правильно сделала, что позвонила.
– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – Эдик явно вошел в какое-то помещение и закрыл за собой дверь. Стало гораздо тише.
– Эдуард, что вы делаете рядом с Ксенией? – решается Тамара.
– В смысле?
– Что вам от нее нужно? Вы же не просто так оказались в этой квартире?
– Я не понимаю… – начинает Эдик, а Тамара вдруг успокаивается. В ее возрасте уже четко знаешь, когда мужчина врет, а когда говорит правду. Преимущество старости, усмехается она про себя. Опыт, сын ошибок трудных.
– Думаю, вы все понимаете. Я узнала вас. Точнее, не вас, а другого человека, который вам приходится родственником.
– Вам показалось… – говорит Эдик, но уже без прежнего напора.