Черная собака беспокойно пошевелилась, приоткрыла пасть, показав огромные желтоватые клыки, и негромко зарычала.
— Вы видите, Пауцкий, Цербер беспокоится, — холодно процедила незнакомка. — Так что советую вам оставить свой тон и ответить, куда вы дели клавесин.
Пауцкий хотел ответить возмущенно, раздраженно, гневно, хотел поставить эту странную женщину на место, показать ей, кто здесь настоящий хозяин положения…
Но все его гневные слова застряли в глотке, и наружу вырвалось только бессильное шипение, какое раздается, если выпустить воздух из надувного матраса.
Казимир Болеславович попятился и завертел головой, словно ища поддержки у темных портретов. Но мрачные старцы и суровые красавицы смотрели на него с темных холстов все так же неприязненно и явно не собирались поддерживать его в этом конфликте. Напротив, их тяжелые взгляды словно преследовали Пауцкого, просвечивали его насквозь, как рентгеновские лучи, проникая в самые подспудные его тайны, в самые секретные замыслы…
Черный пес поднялся на ноги и зарычал еще громче.
— Михаил!.. — проговорил Пауцкий, поворачиваясь к своему телохранителю.
— Михаил вам не поможет! — прозвучал бесстрастный голос.
И действительно, огромный толстый человек, лишенный, казалось, простых человеческих чувств, затрясся как студень и задом выскользнул из комнаты.
— Повторяю свой вопрос в последний раз: куда вы дели клавесин?
И тут Пауцкий по-настоящему испугался. Он заметался по комнате, пытаясь найти выход — но он непостижимым образом исчез: в комнате попросту не было дверей, были только стены, увешанные темными портретами, и все эти портреты смотрели на него в упор и спрашивали холодными, полными презрения голосами:
— Куда ты дел клавесин?
— Я продал его в театральный музей! — выпалил Казимир Болеславович. — В музей Николаевского театра…
И сразу перед ним появилась дверь.
Пауцкий проскользнул в нее, в два прыжка пересек прихожую, вылетел на лестницу и чуть не сбил с ног Михаила. Телохранитель удержал хозяина за воротник пальто, подал ему выпавшую из рук палку и помог сделать несколько первых шагов.
— Что это было? — растерянно проговорил Пауцкий, спустившись на один лестничный марш.
— Не знаю, где эта семнадцатая квартира, — ответил Михаил совершенно невпопад.
— Что?! — удивленно переспросил Казимир, оборачиваясь.
Там, где только что была дверь квартиры номер семнадцать, из которой он с таким позором вылетел, была гладкая стена. На другом конце площадки имелась только обитая ржавым железом дверь чердака.
— Как же так?! — Пауцкий потряс головой, словно хотел вытрясти воду из ушей, как после купания.