— Ты несёшь чушь! Люди с твоим увечьем были и уважаемы, и популярны, и любимы!..
— Я не Кутузов, не Ганнибал, и не Нельсон, хотя меня так прозвали. Я не смел рассчитывать на её чувство. В лучшем случае, только на жалость. А жить с ней и чувствовать свою ущербность?!. Но и отдать её другим тоже не мог — я её очень люблю. Использовал любой повод, любую возможность, чтобы прикатить в Москву, незаметно подежурить у её дома, чтобы посмотреть на неё. Видел, как её провожали эти оба жениха, скрипел зубами от ревности, но не решался подойти и возвращался обратно… Как я не скрывал, мама это почувствовала и перед смертью заставила меня поклясться, что я признаюсь Елене, иначе я бы до сих пор не решился…
Снова ехали молча. Потом Пахомов заговорил, как бы размышляя вслух:
— Когда я полюбил Тину, я вдруг почувствовал, что люблю всех окружающих, что готов каждого спасти, помочь, поддержать… Да из всей истории Человечества мы знаем, что любовь всегда окрыляла и возвышала, из любви мужчины шли на подвиги, а не на подлость.
Нельсон резко повернулся к нему.
— Что мне было делать?.. Что?!. Если бы ей угрожала опасность, я бы прикрыл её своим телом; если бы ей было тяжело материально, я бы отдал ей всё до последней нитки; если бы мы жили в доброе старое время, я бы вызвал каждого из них на дуэль и убил бы в честном поединке, а так… У меня не было другого выхода, я не мог отдать её другому. — Помолчал, потом негромко произнёс: — Для меня совершить подлость — это подвиг. — И после новой паузы продолжил: — Но жить с этим было тяжко. Единственно, что держало на плаву — надежда, что Лена поймёт и простит. Но эта надежда рухнула и обнажила безумство и бесчестье моих действий. Как хорошо, что мама до этого часа не дожила. Она всегда с гордостью рассказывала, как русские офицеры-дворяне больше всего на свете берегли свою честь. Если малейшее подозрение в бесчестном поступке падало на офицера, он стрелялся… Прости, друг Борис, что я подпорчу твою карьеру, но… Не хочу, чтобы мама там, на небесах, стыдилась меня!
Резко нагнувшись, скованными руками он выхватил из-под правой брючины прикреплённый к ноге браунинг, ткнул дуло себе в подбородок и нажал на курок.
Прошло десять месяцев.
В квартире Елены, в гостиной, на накрытом столе стояли два прибора. Елена, сидя в кресле, укачивала сына. Когда он заснул, она осторожно, чтобы не разбудить, уложила его в голубую коляску, стоящую рядом и обратилась к Таисии Богдановне, которая расставляла закуски.
— Поставьте ещё прибор для Якова Петровича, он обещал прийти.