— Мама, какие характеристики… Ты наивная, милая мама… Пусти… Надо собраться.
Он освободился от ее объятий, и она поняла, что теряет его навсегда. Вместе с тем так же ясно она понимала, что на первой же станции его разыщут, возьмут.
— Я поеду с тобой. Поедем к тетке в деревню. Там глушь, там никто не найдет!
— Мамочка, мама! Сразу видно, что ты совсем не читаешь детективов! В деревне каждый человек на виду. Сразу заложат. Не в подвале же сидеть!
Она обрадовалась.
— Конечно, в подвале! В газетах писали, какой-то предатель с войны в подвале сидел. Двадцать лет! И его не нашли!
— Он был предатель. Я убил козла, но я не предал. В подвал не хочу. Будь что будет. Попробую пробраться через границу куда-нибудь в Белоруссию, в Польшу. Потом в Германию. Сделаюсь бродячим художником. Потом выправлю какие-нибудь документы. Потом, может, вернусь. Ты знак видела?
— На остановке — «Красные рыбы»?
— Да. Если останусь жив, пришлю тебе письмо с этим знаком, без адреса.
— Господи, деточка! Это все нереально, это фантазии! Тебя схватят!
— Обратного хода нет. Помоги мне собраться. Лучше, если ты дашь мне, как Керенскому, женское платье. Я худой, невысокий. Сойду за девчонку.
Она не перечила. Но в душе знала: все его планы — утопия чистой воды.
— Тебе нужно помыться! — Она взбила в ванне пену, принесла чистое полотенце. Быстро сварила яйца, картошку, достала консервы, положила сахару и печенья. Запасов в доме было немного, она собрала в сумку все, что у нее было. Но знала: нельзя допустить, чтобы он ушел. Она должна была уговорить его пойти в прокуратуру.
Он вымылся, поел и затих. Она думала, он уснул. Но он сидел возле стопки рисунков и плакал. Увидев ее, он быстро встал, стал застегивать сумку.
— Метро закрыто. Машину ловить нельзя, это заметно. Отдохни. В половине пятого я тебя разбужу.
Она видела, как беспомощно опустил он сумку на пол, и поняла. Конечно, ее умный мальчик не мог поверить сам в ту ерунду, которую он тут ей наговорил. Он говорил в утешение. Чтобы она надеялась и ждала. Он прилег на неразобранную кровать, она пододвинула ему подушку под голову, накрыла пледом, легла рядом. Она гладила ему волосы и думала: «Ну где же ты, Бог? Где справедливость? Как спасти сына? Куда бежать? Что для него впереди? Трибунал, а потом тюрьма. Он не мог убить просто так, но он убил, и другая мать тоже будет требовать справедливости».
Она обхватила свое дитя, как тогда, когда он был маленьким, и отчетливо поняла, что тяжелые жернова действительности скоро перемелют их обоих, они уже нависли над ними. Она заплакала от отчаяния. В глубине ее мозга, как грохот сапог, раздавались слова бывшего мужа: «Ты его балуешь! Балуешь! Балуешь! Растишь из него девчонку! Он ничего не умеет, кроме своего дурацкого рисования! Он не может подтянуться на перекладине! Ты его кутаешь, он все время болеет! Он худой, у него совсем нет мышц! Он не умеет драться! Он нежизнеспособный! Нежизнеспособный, как ты!»