– Стой! Стрелять буду! Брось оружие!
С пистолетом майор помчался сломя голову в сторону крика.
«Рисковал, дурак, конечно» – потом он признается командиру полка.
– Что такое? – нетерпеливо спросил он у лейтенанта Гайдая.
– Неизвестный, товарищ майор! Спал в сене. Имеет автомат, пистолет и гранаты.
Алексеев включил фонарик. Перед ним стоял высокий, стройный, одетый в грязную из домотканого полотна рубаху юноша. Непокорные и длинные кудри были взлохмачены и небрежно подстрижены с боков.
«Бандюг, не иначе – ишь, как вооружен. Хорошо, что спал, а то бы по мне чесанул очередью» – подумал майор Алексеев.
– Откуда и кто ты, хлопче? – спросил он, и посмотрел на перекинутый через плечо дождевик.
Он исподлобья взглянул на офицера, на его погоны и после короткого раздумья ответил:
– Я… Я Сашко… Сашко Берест.
– Сашко Берест?
– Так, – коротко произнес он и кивнул головой.
– Не ты ли мне недавно звонил из сельсовета?
– Так, – он снова повторил свое, в переводе на русский «да», и протянул офицеру руку. На радостях оба обнялись.
Перед майором стоял живой Сашко – Александр Берест, причинивший своей неизвестностью оперативникам столько беспокойства.
«Возвратите ему оружие…» – радостный от этой встречи, распорядился Алексеев…
Постепенно стало сереть. По узкой, протоптанной через луг тропинке, майор с Александром побрели к опушке леса. Парень шагал молча, и хоть несколько устало, но уверенно. Он хорошо знал тропинку. Уселись на сырой земле под высокой раскидистой сосной, одиноко стоящей за небольшим оврагом. Легкий ветерок шелестел в верхушках лиственных пород деревьев. От соснового, огромного ствола исходил запах живицы.
Сашко сидел, потупив покрасневшие глаза. Он смотрел в одну точку с блужданием мыслей где-то далеко-далеко. Алексеев не мог на него наглядеться. В густом чубе белесых волос его головы офицер увидел впервые в жизни у человека такого возраста вкрапления седины. Глубокие морщины на складках крутого лба придавали ему несвойственную суровость. Лицо и руки были в царапинах и шрамах. Из-под пропитанной потом рубахи проглядывало худое тело. Мешковато свисавшие, из черного сукна штаны, едва держались на нем. Ноги были обуты в лапти. В народе на Полесье эту обувь называли постолами.
И словно уловив внимательный с удивлением взгляд майора на обувку, юноша в оправдание заметил:
– В такой обуви легче и тише ходить, а зимой у меня были немецкие сапоги – добротные, с подковами и шипами. Тяжелые на ход, а вот в этих «тапках» отдыхаю и не так отличаюсь от местных. Они все ходят в постолах.
Потом он повернулся в сторону, вперив взгляд на желтый, похожий на цыпленка, одуванчик.