Фальконе откашлялся.
– Отец Андреу знал, что у Ногары есть оружие. Он знал, где оно находится. Резонно предположить, что…
Миньятто перебил его, замахав рукой:
– Нет! Это предположение! Вы только допускаете, что отец Андреу знал об оружии. Но, инспектор, это крайне важно! На кон поставлен священнический сан этого человека. Если отец Андреу не знал, что у Ногары есть оружие, то, естественно, он не мог увидеть под сиденьем ящика. И не стал бы разбивать стекло, чтобы достать то, о существовании чего не подозревал. Пожалуйста, можно поточнее? Вы делаете лишь предположение.
– Не делаю, – продолжил Фальконе, не меняя тона. – Один швейцарский гвардеец признался, что консультировал Ногару относительно модели оружия и пистолетного ящика, которые ему следует купить. Просил его об этой консультации отец Андреу.
Меня словно прибили к стулу. Я знал, у какого швейцарского гвардейца Симон мог попросить совета.
– И тем не менее, – неуверенно нащупывал свою линию Миньятто, – вопрос… вопрос в последовательности событий: вы говорите, что отец Андреу разбил окно, потом достал пистолет и наконец застрелил доктора Ногару?
– Верно.
– Тогда, монсеньоры, – сказал Миньятто, и рука у него тряслась, – я настаиваю, чтобы вы еще раз пустили видео. Но на сей раз, вместо того чтобы смотреть его, пожалуйста, закройте глаза.
Был звук. Почти в самом конце записи я услышал приглушенный шум, не похожий на звук отдаленного выстрела. Я не мог понять, что это. Например, далекий скрип тормозов автомобиля на шоссе. Клацание металлических звеньев ограждения, принявших удар. Но с закрытыми глазами я бы сказал, что это больше всего напоминало звук разбивающегося стекла.
Я понял, куда клонит Миньятто. Если это разбившееся окно автомобиля, то звуки идут не в том порядке: выстрел, и только потом – звон стекла.
Миньятто попросил Фальконе остановить пленку. Тишина в зале суда наполнялась недоумением.
– Что это значит, монсеньор? – проскрипел старый судья.
Все взгляды устремились на Миньятто.
– Я не знаю, – сказал он.
– Это звук может быть чем угодно, – отметил судья.
– В том числе – свидетельством невиновности отца Андреу! – с чувством произнес Миньятто.
– Улика ясна, – пренебрежительно проворчал Фальконе.
Однако ошибку он признавал.
– Нет, – тихо сказал архиепископ Новак. – Не ясна.
Миньятто глянул на часы и сказал:
– Монсеньоры, я прошу перерыва.
– Почему? – спросил председатель.
– Потому что уже довольно поздно, а наш следующий свидетель может оказаться не в состоянии давать показания, так как скоро открывается выставка.
Эту логику я не понял – в отличие от трибунала. Судьи согласно кивнули.