— Лева, я сгораю от любопытства! Ну где же твой Тутаринов? Хотя бы посмотреть на него одним глазом.
— Зачем же, для ясности, одним глазом, — любезно возразил Рубцов-Емницкий. — Скоро ты увидишь его обоими глазами.
Через десять дней Рубцов-Емницкий снова явился в Усть-Невинскую в самом веселом настроении.
— Ну как, друзья, все у вас готово? — осведомился он, здороваясь с Сергеем и с членами комиссии. — Даже обсудили на колхозных собраниях? Ну, это и вовсе прекрасно! Теперь можно смело ехать в район. А насчет леса я уже кое-что придумал.
Все эти дни Сергей работал в комиссии с таким увлечением, что бывал дома только ночью, редко виделся с Ириной, забыл о своем фронтовом друге, не замечал ни дня ни ночи и не чувствовал усталости. Ездил с Саввой в Чубуксинское ущелье, чтобы разузнать, в чьем ведении находится тот лес, о котором говорил Прохор. От сторожей, охранявших штабеля, они узнали, что лес принадлежит какому-то тресту, а какому именно — сторожа не могли точно сказать. Когда Сергей вместе с Саввой выехал в район, чтобы показать план Хохлакову и Кондратьеву, он тут только почувствовал усталость. Поудобнее усевшись на тачанке, он вздохнул и сказал:
— Ну, Савва, кажется, самое главное сделано.
— А я думаю, что главное еще впереди, — сказал Савва. — Лес не выходит у меня из головы.
— В конце концов Лев Ильич поможет, — проговорил Сергей. — Да, а ты ведь не знаешь, как я в нем ошибся! Даже из хаты его выгнал. А он, оказывается, очень отзывчивый.
— Отзывчивый — это верно, — рассудительно проговорил Савва. — Боюсь, начнет блатовать, а мне это не по душе. Если приобретать лес, так только по-честному.
— Безусловно! А как же иначе? — ответил Сергей.
Дорога уходила под гору. Вдали, на высоком, из красной глины берегу, как по карнизу, растянулась Рощинская — большая районная станица с квадратной площадью, с садами и двумя рядами кирпичных зданий. Ближе к мосту, на стыке Кубани и Большого Зеленчука, густой гривой подымался лес, местами тронутый яркой позолотой. Мимо него проносились два потока — по одну сторону бурый, по другую — темно-серый; затем они сливались в один, и лес лежал в междуречье, как зеленое копье, обращенное острием к мосту.
— Погляди ты, речки как разлились, — сам себе сказал Дорофей и, тронув вожжой подручного коня, добавил: — Да, очень здорово разлились.
После этого Дорофей причмокнул губами, посвистел отрывисто, на манер перепела, и лошади, без слов понимая своего хозяина, перешли на рысь и понеслись, вскидывая гривы… Ах, что за парень этот Дорофей! Ведь он еще молод, казалось бы, как и где можно было успеть приобрести такую неподражаемую манеру управлять лошадьми или сидеть на козлах; такие, например, привычки, как ленивое помахивание кнутом, чтобы лошади постоянно это видели и не забывали о нем, как ловкое, в такт бегу лошадей, подергивание вожжой или тот же перепелиный свист, причмокивание? Нет, среди современной сельской молодежи такие опытные кучера попадаются слишком редко! Стоит вам хоть один раз прокатиться с ним, как вы сразу оцените его достоинства и скажете: талант, редкий мастер! Лошади у него бегут и ровно и легко, а тачанка покачивается плавно; даже по выбоинам Дорофей сумеет проехать так, что вам будет казаться, будто вы едете по асфальту. Кажется, родись он чуть-чуть позже, когда уже наверняка лошадиный транспорт повсеместно уступит место машинам, талант Дорофея так бы и увял, никем не замеченный. Но Дорофей родился, как говорят, ко времени — добрые кони и тачанки еще не вышли из моды, особенно на Кубани, и такой молодцеватый кучер, естественно, вызывал законную зависть у многих председателей станичных Советов. Ведь это был не просто ездовой, умеющий обращаться с лошадьми! Нет, это был кучер в полном смысле этого слова, у которого лошади всегда веселы и тачанка гремит как-то по-особенному. Даже по ровной дороге она катилась с таким приятным звоном, что слушать ее было одно удовольствие, особенно в тот вечерний час, когда вы в поле одни, а вокруг лежит равнина, — вы слушаете, глаза слипаются в сладкой дремоте и вы засыпаете под говор колес.