– Я тоже партизан.
– Знаю.
– Ты поговори со своим Власом. Если он согласен, пусть идёт с нами. Ребята его не знают. Пристал и пристал. Вон сколько народу по лесу бегает. А Радовского мы на мушке будем держать.
– Где-то тут связник ещё крутится. Я его в лицо не знаю. Радовский знает. И ещё у Радовского есть свой человек в штабе армии. Оперативное имя – Профессор.
– Держись поближе к нам.
– Девчонку понесём мы с Власом.
После операции Маковицкая легла на носилки и устало сомкнула глаза. У неё открылось кровотечение.
– Кондратушка, – позвала она старшину Нелюбина. – Не надо больше меня трясти.
– Надо же идти, Фаина Ростислана. Понесём. Мы – тихо. Потерпите, миленькая.
– Оставьте. Я скоро умру. Хочу – спокойно. Одна. Я знаю, он уже рядом. – Она попыталась поднять голову. – Там, за деревьями…
– Кто? – спросил старшина Нелюбин.
– Мой муж.
Спустя несколько минут она впала в забытьё и в сознание больше не приходила. Сперва несколько раз произнесла чьё-то имя. Старшина Нелюбин не расслышал, кого она звала. Видать, мужа. Кого ж ещё? А потом только изредка невнятно шептала.
– Некогда нам её хоронить, Кондратий Герасимович. Пусть лежит так, на носилках. – Воронцов кивнул Иванку: – Малой, возьми сумку. Пригодится.
Через час они догнали колонну.
– Савелий, – окликнул Воронцов Кудряшова, – подмени бойца.
Кудряшов перехватил ручки носилок у Смирнова.
Курсанты пошли рядом. Изредка, вполголоса, переговаривались. Следом за ними, спотыкаясь, разом осунувшись и почернев, плёлся старшина Нелюбин. Смерть военврача Маковицкой так сильно подействовала на него, что он так и не узнал Смирнова.
Из головы колонны передали: «Соблюдать тишину. Слева – немецкие окопы». С километр шли молча.
Впереди несколько раз мелькало бледное знакомое лицо: майор Радовский. Теперь Воронцов старался не выпускать его из виду. С ним двое. Рослые. У одного снайперская винтовка, у другого – автомат.
Лес кончился. Впереди чувствовался простор. Пахло рекой, разливом. «Неужели вышли?» – подумал Воронцов и толкнул Смирнова:
– Что там, Стёп?
– Деревня какая-то…
Колонна двинулась быстрей. Задние нетерпеливо напирали, хрипло дышали в затылок, толкали в спины стволами винтовок. И вдруг оттуда, откуда всегда приходили приказы, донеслось:
– Угра!
– Угра, братцы!
– Вышли! Неужто вышли?!
– А где наши?
– Там!
– Как называется деревня?
– Вроде говорили, что Костюково.
Вниз, по склону берега, уже бежали. К реке! К реке! Кто-то кричал на ходу возбуждённо:
– Плоты надо вязать! Раненых – на плоты!
Часть спустившихся к Угре направилась к деревне, видимо, намереваясь разжиться там материалом для плавсредств. Но большинство шли и шли в одном направлении. Угра разлилась широко. Смутно, в тумане, виднелся противоположный берег. Там были уже наши окопы. Они виднелись рыжеватыми песчаными пунктирами оттаявших брустверов и шапками землянок. И оттуда уже кричали: