Таня переживала, что Юра обидится, но он разговаривал с ней как обычно. Вёл себя так, словно не было того разговора ночью. Только глядел теперь украдкой, когда она не замечала этого. После уроков по-прежнему домой возвращались пешком. Юра разговаривал больше с Олесей. Изредка обращался к Тане, и сразу голос его сразу становился неровным, ласкающим. Несмотря на протесты, проводил девушек до дома. Таня попрощалась с Олесей и Юрой и направилась к калитке. В почтовом ящике заметила конверт. Школьная сумка полетела в снег. Руки затряслись. Какое разочарование – письмо было от Жени. Залпом прочла его. Строчки плясали перед глазами. Медленно перечитала ещё раз. Подруга писала о том, как они отмечали Новый год. Праздник встречали у Ларисы. Родители Ледовской уехали в Москву. Было очень весело. Женя до утра гуляла с Лёшей по улицам поселка. На вечеринке Сашку обхаживала Ледовская. Болотина встречала их возле клуба. Видела, как они целовались. В конце письма Женька советовала забыть Лукьянова, если она ещё не забыла этого бабника.
Таня стояла во дворе, потеряв всякую способность двигаться. Ей казалось: у неё по клеточке, по кусочку отмирает душа.
Иван Данилович видел в окно: внучка подошла к почтовому ящику. Вынула конверт и стала читать. Через некоторое время он снова выглянул. С листочком бумаги она так и стояла посреди двора. Разогрел обед, нарезал хлеб. От нечего делать ещё раз подмёл кухню. Внучки все не было. Опять посмотрел в окно. Стоит на прежнем месте. Деда это озадачило. Оделся и вышел на улицу. Мороз был слабый. Ветер совсем стих. Почудилось, что идет дождь. Пригляделся – нет, сыпался снег, особенный, мелкий, легкий. Крохотные снежинки, падая на лицо, руки, мгновенно таяли. Дед Иван шёл под падающим снегом, но ощущение дождя не покидало его. Таня не оборачивалась. Её пальто и шапка стали белыми. Иван Данилович приблизился и заглянул внучке в мокрое не то от слез, не то от тающего снега лицо. В её глазах стыла такая боль, что он испугался. Вынул из её руки письмо.
Прочёл и облегчённо вздохнул: «Слава богу, все живы. Остальное поправимо».
Крепко держа горемыку за плечи, повел в дом.
Плакала она долго. Дед сидел рядом, гладил по голове, как маленькую. Успокаивать не стал, пусть выплачется. Таня обессилев, умолкла. Укрыв её одеялом, он ушел. В восьмом часу вечера страдалица проснулась. Взгляд сонный, несчастный. Глаза, нос опухли, губы сделались толстыми и некрасивыми. От ужина отказалась наотрез. Иван Данилович присел рядом:
– Ты сейчас думаешь: всё, жизнь кончилась. Нет. Только начинается. Ты стала взрослой. Учись принимать удары судьбы и распознавать, что важно, а что нет. Послушай меня немного. В шестнадцать лет я поступил в военное училище, в двадцать – закончил. Был самоуверенный и глупый лейтенант. Через год попал в госпиталь с первым ранением. И там встретил свою будущую жену. Она работала медсестрой. Настя девушка своенравная с характером, но для меня красивее её никого не было. Свадьбу сыграли в военном госпитале. После ранения мне дали отпуск. Приехали в родное село Настеньки – Степановку. Пока долечивался, четыре месяца счастья пролетели, как одна минута. Потом очередное задание Родины в чужой стране. Жена осталась, ждала ребенка – твою маму. Не поверишь, кругом смерть, а меня тоска мучит, хоть волком вой. Будто на части разрезали. Половина тут, половина с ней осталась. Глаза закрою, стоит Настенька, улыбается. У меня вместо сердца дыра образовалась.