Громкий разговор, в котором преобладали женские голоса, внезапно стих, когда мы вошли во двор: по движению и шелесту занавесок, повешенных перед дверьми комнат, мы догадались, что служим предметом любопытства обитателей дома. На зов Тицока вышло несколько слуг, которым он приказал приготовить для нас пищу, после чего нас отвели в просторную комнату в углу двора, превосходно устроенную для купанья. Здесь находился большой каменный бассейн, футов двадцать в квадрате, с углубляющимся дном, так что его глубина, начиная с двух футов, доходила почти до пяти; бассейн был наполнен свежей проточной водой и в занимаемой им части комнаты не было потолка, а синело ясное небо. Каменный пол устилали прекрасно сплетенные циновки, по стенам на гвоздях висели бумажные полотенца, а в каменных сосудах лежали свежие куски мыльного корня, который употребляется индейцами в Новой Мексике. Тицока, по-видимому, удивило, что мы предпочли искупаться поочередно, а не вместе; но он был слишком вежлив, чтоб позволить себе какие-нибудь возражения по поводу наших странностей. Только Пабло, мывшийся после всех, затащил в ванну Эль-Сабио; он тщательно расчесал ему щеткой длинную шерсть и ослик сделался гладким на диво. Освежившись купаньем, мы были очень рады отличному угощению, поданному нам в прохладной тени веранды, окружавшей двор. Наш обед происходил отчасти на римский лад, так как столом служила большая каменная глыба, немного поднимавшаяся над полом, и мы разлеглись вокруг нее на матах, облокачиваясь на подушки, сплетенные из тростника. Пища была превосходной – маленькое млекопитающее из породы оленей, но не больше зайца, зажаренное целиком; птицы вроде перепелов, приготовленные очень вкусно; маленькие кексы из маиса, более похожие на те, которые готовят наши южные негры, чем на испанские тортильяс; затем подали нечто похожее на сладкий мармелад и апельсины, манго, бананы и другие фрукты, свойственные жарким землям Мексики. Эти плоды были гораздо сочнее мексиканских, что, как мы узнали после, обусловливалось их особенной культурой. К обеду подавали одну воду и лишь во время десерта принесли небольшой кувшин с каким-то крепким напитком, чрезвычайно холодным и превосходного пряного вкуса. Тицок предупредил нас, чтобы мы пили его умеренно. И в самом деле, выпив всего полчашки, я почувствовал такую теплоту во всем теле, такое ощущение довольства, что совершенно размяк. Но сам Тицок не придерживался меры и, вероятно, поэтому с большой откровенностью принялся беседовать с нами о серьезных вещах, тогда как в нормальном состоянии был очень сдержан.