Передать же сенсационную информацию солдатам и офицерам Нейдгардт не имел права и потому, видимо, просто собирал сведения о Соколове, расспрашивая о его поведении в походе, на поле боя, в лагере. Из ответов однополчан Надежды Андреевны ему сразу стало ясно, что главный и самый страшный пункт обвинения отпадает, так как коннопольцы не знали, что рядом с ними служит женщина.
Тем не менее «кавалерист-девицу» подвергли аресту: «Однако ж мне велено отдать свою лошадь, седло, пику, саблю и пистолеты в эскадрон…» Слово «арест» фигурирует в ее книге на следующей после этого замечания странице: «Главнокомандующий встретил меня с ласковою улыбкою и прежде всего спросил: “Для чего вас арестовали, где ваша сабля?” Ясно, что Нейдгардт в данном случае превысил свои полномочия. Ему никто не поручал давать оценку поступку Дуровой-Черновой. Он же заведомо считал ее преступницей, вел себя по отношению к героине вызывающе, всячески демонстрировал ей свое презрение, когда вез из полка в штаб армии. Легко представить себе, как переживала Надежда Андреевна, столкнувшись с таким поведением молодого офицера.
Однако она в своей книге пишет о его проделках очень осторожно.
Похоже, во время работы над рукописью «кавалерист-девица» знала, что бывший поручик стал лицом, приближенным к царю Николаю. Доверие императора Нейдгардт снискал в трудный день 14 декабря 1825 года, при подавлении мятежа на Сенатской площади. В 1826 году он – генерал-адъютант, в 1829-м – генерал-лейтенант, в 1830 году генерал-квартирмейстер (т. е. начальник) Главного штаба Его Императорского Величества. Современники характеризовали Александра Ивановича по-разному: то как мелочного педанта и ярого службиста, то как человека «низкопоклонного до подлости перед сильными и влиятельными личностями, но деспотически грубого со всякими подчиненными, не имевшими покровителей…»
Поручение главнокомандующего в 1807 году он, начинающий штабист, конечно, старался выполнить как можно лучше и с пользой для своей карьеры. Но встретил немалое сопротивление в конном Польском полку. В беседах с ним, которые происходили при шефе полка Коховском, солдаты чувствовали какой-то подвох и, верные золотому армейскому правилу: «Своих не выдавай!», рассказывали ему о юном унтер-офицере Соколове совсем не то, что Нейдгардт желал услышать.
«Вечером пришли ко мне мои взводные сослуживцы и велели меня вызвать, – пишет Надежда Андреевна. – Я пришла. Добрые люди! это были взводный унтер-офицер и ментор мой, учивший меня всему, что надобно знать улану пешком и на коне. “Прощайте, любезный наш товарищ! – говорили они, – дай Бог вам счастья; мы слышали, что вы едете в Петербург, хвалите нас там; мы хвалили вас здесь, когда шеф расспрашивал о вас; а особливо меня, – сказал ментор мой, закручивая усы свои с проседью. – Ведь я по приказу Каземирского был вашим дядькою; шеф взял меня к себе в горницу и целый час выспрашивал все до самой малости; и я все рассказал, даже и то, как вы плакали и катались по земле, когда умер ваш Алкид…”»