– Это работа.
– Она – своя.
– Она не твоя лишь потому, что ты ее когда-то спас.
– Она – та самая девчонка с Равнин.
«Вы дадите мне нож? Там кошки…»
Да, там были кошки. Много кошек. Он оборвет ее жизнь здесь, они – там. Сколько понадобится времени – несколько минут? В лучшем случае часов…
Блестящие зрачки, радужки кофейного цвета, бледная кожа, тихое, почти неслышное дыхание.
– Она не преступница.
– Она – задание.
– Она умрет на Танэо.
– Тебе нет до этого дела.
Но почему-то есть дело до руки, которая сжимает его пальцы. Еще никто никогда не сжимал его пальцы перед собственной смертью, вверяя себя целиком и полностью.
Ты можешь.
Тишина.
Ты должен.
Тишина.
Делай уже, мать твою!
И Баал вдруг чертыхнулся – нет, он не мог! Резко поднялся с кровати, зашуршал длинным плащом, заходил по комнате и рявкнул: «Пошли отсюда!» так громко, что Алеста скукожилась на кровати.
– Пойдем, я сказал! Дважды повторять не буду.
И она, крайне напряженная, будто сделанная из пластика, негибкая, поднялась с кровати, выпрямилась, отрешенно посмотрела на него – решила, что он решил сменить антураж перед «убийством», – пошла.
Баал рыком распахнул дверь камеры.
* * *
Он не демон, он дерьмо собачье.
Сопливый слабак с человеческой душой – с ее ошметками.
Убить не смог? Дожился. Пощадил тогда, пощадил сейчас – что с ним станет дальше? Начнет ходить к злоумышленникам с платочком, вытирать им сопли, выслушивать про трудный жизненный путь? А после хлопать по плечу, говорить: «да, не повезло тебе, мужик/баба, крепись»? Может, еще пить начнет с ними вместе? Или колоться?
Она не злоумышленница.
Да начхать. Она – задание, которое он только что не выполнил, которое везет через дождь в собственной машине прочь от Реактора.
«У тебя на каждого клиента двадцать четыре часа» – ага, время еще есть.
Он очехренел, лишился остатков разума.
Пока Регносцирос поносил самого себя на чем свет стоит, Алеста – от шока и еще не случившейся смерти молчаливая – смотрела в окно. Не то на стекающие по стеклу капли, не то на мокрый городской пейзаж.
Она не спросила ни «куда едем?», ни «большую ли я получила отсрочку?» – вообще ничего не спросила. Шла за ним через коридоры Реактора, через этажи, а он делал вид, что так и надо, что он ведет ее «по делу», кивал знакомым ребятам из Комиссии.
«Что скажет Дрейк?»
А Дрейк вообще может ничего не узнать, если он не скажет, если увезет ее из зоны слежения маяков.
Сдурел. Он точно окончательно сдурел. Мысленно ругался, вел машину, а сам думал о том, что она так и окажется там, на Равнинах, в этой одежде – в этой бежевой длинной юбке, легкой белой блузке, в шлепках-сандалиях на босу ногу. А там снег.