Есть такой рассказ Владимира Адмони и его жены Тамары Сильман. 5 мая сорок четвертого года они вместе с Анной Андреевной вернулись из Ташкента. Ахматову на вокзале встречает Гаршин. Первое, что он ей говорит: «Куда вас везти?». Она сказала, что к Рыбаковым. Адмони и Сильман тоже поехали провожать, зашли в квартиру. Из той комнаты, где остались вдвоем Ахматова и Гаршин, раздался страшный крик, почти вопль. Она его выгнала. Об этом есть стихи. Называются: «Без даты».
А человек, который для меня
Теперь никто, а был моей заботой
И утешеньем самых горьких лет, —
Уже бредет как призрак по окрайнам,
По закоулкам и задворкам жизни,
Тяжелый, одурманенный безумьем,
С оскалом волчьим…
АЛ: Выходит что-то вроде ответа на упомянутое вами посвящение на однотомнике Пушкина. Тот, кого Борис Викторович назвал «человеком в звериных дебрях», сам теперь стал как волк. Цитата почти прямая: «Человеку в звериных дебрях…» – «А человек, который для меня теперь никто…»
ЗТ: Когда грянуло постановление сорок шестого года, то папа, помню, сказал: «Боже, какое счастье, что они не поженились! Чтобы с ними было!». Они оба совершенно неприспособленные. Она не могла бы помогать ему, а он не смог бы ухаживать за ней. Возможно, не связав себя с Анной Андреевной, Владимир Георгиевич ее спасал. Он понимал, что у него уже нет сил ее защитить… Будь они вместе, его бы сразу выгнали с работы. Что бы они делали? Два почти раздавленных человека…
АЛ: А Лев Николаевич все это время сидит в тюрьме.
ЗТ: Да, сидит, а когда в пятьдесят шестом возвращается, то сразу отправляется на Красную Конницу. Как известно, Никита пообещал всем сидельцам жилплощадь и прописку по месту ареста. Ира Пунина тут же сказала, что Леву ни в коем случае нельзя прописывать. Иначе у него никогда не будет своей комнаты. Анна Андреевна согласилась. И сам Лева, кстати сказать, отнесся к этому спокойно. На Коннице его поселили в проходной комнате. То есть днем это была столовая, а на ночь ставилась раскладушка. Работать он умел где придется. По большей части, в библиотеках. В этом отношении был неприхотлив.
Действительно, сидельцы стали кое-что получать. Моей крестной, вернувшейся из тех же мест, что и Лева, дали двенадцатиметровую комнату вместо великолепной квартиры на Васильевском. А до Левы очередь почему-то не доходила. Ира Пунина объясняла это так: все, мол, знают, что он живет на Коннице, а значит не очень нуждается в собственном жилье. Поэтому для того, чтобы ему что-то дали, его нужно от матери отселить.
Однажды мы с Левой возвращаемся и видим, что его раскладушка стоит на лестнице. Это был, конечно, предел. Тут начались всякие жуткие разговоры. Анна Андреевна была в доме, но Лева набросился не на нее, а на Иру. «У тебя отец был умница, но мерзавец, – сказал он, – а мать – ангел, но дура. Так ты у своих родителей унаследовала худшее»…