Хельга попросила остановиться возле старого кирпичного здания, в бывшей школе теперь обосновался дом для престарелых. В палисаднике, перед окнами, шеренгой росли крупные красные бегонии. Лео решил, что он посидит в машине, подождет, пока сестры вернутся. Хельга пообещала, что они долго не задержатся. Навестят знакомую, отнесут гостинцев, родные у старушки живут далеко, у них свои заботы и семьи, редко они сюда наезжают.
Сестры на цыпочках, гуськом, вошли в калитку, оставляя следы на только что приглаженной граблями дорожке. У Лео появилась неприязнь к степенной торжественной умиротворенности, на которую настраивали сестер это здание и его окружение. Ребятишками они стаей вываливались здесь во двор, пихали друг друга в сугроб, устраивали свалку, и корпели над книгами — и вновь уходили в темень и приходили в метель, из полуприкрытой двери школы проглядывал домашний желтоватый свет; настоящие парни, они не блуждали в этом стылом мире и впросак не попадали. Являлись, топая по ступенькам крыльца, стаскивали шапки, выколачивали снег. В прихожей, которая одновременно служила и залом, топилась печь, со стен смотрели Крейцвальд и Койдула.[2]
Те же самые выщербленные каменные ступени и филенчатая наружная дверь с латунной ручкой. Лео вслед за сестрами вошел в сумеречную прихожую. Все то же квадратное помещение, белые высокие двери, и печь на прежнем месте, хотя выглядит меньше и беднее в своей новой жестяной обшивке.
Ни одна из дверей в классы не была замурована, никто в этом доме не удовлетворял свою страсть к перестройке. Наверное, наверху, в бывших учительских квартирах, живут сестры и санитарки. В детские годы Лео немало приходилось слышать о строительстве школы. После революции девятьсот пятого года начали возводиться красные каменные стены, царь искал-де примирения с крестьянами через новые очаги просвещения. Те, кто считали злом любую власть, рассказывали о небывалой буре, разрушившей и церковную колокольню, и школьную избенку, крыша приземистой развалюхи с грохотом обвалилась — новое здание и должно было заменить старое, окрестным жителям пришлось раскошелиться.
Немыслимо давно стояли они, ребятишки, кольцом в тесном школьном зале, при мерцающих свечах рождественской елки, пели «Святую ночь», и запах смазанных салом сапог смешивался с восковым чадом. Все это вместе напоминало сладковатое пивное сусло, от которого перед праздником животы отвисали.
Дородная женщина, то ли заведующая, то ли медсестра или санитарка, вышла к гостям. Поприветствовала всех за руку, словно старых знакомых, и сказала громким, радостным голосом воспитательницы детского сада: