Внизу нас встретил наагасах. Он был в великолепном расположении духа, что ничуть меня не успокоило.
— Мы нашли отравителя, — сообщил он мне с ходу. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на него.
Я? Зачем? Нехорошее предчувствие поселилось в сердце.
— Почему я? — непослушными губами спросила я.
Он молча распахнул передо мной дверь камеры. У нас есть несколько камер для преступников. Но их здесь никогда долго не держат. Перевозят в городскую тюрьму Старкона. Помедлив, я переступила порог. Здесь горели два факела, освещая небольшое голое помещение. С потолка свисали цепи с кандалами, к которым сейчас был приковал человек. Он стоял на коленях.
— Этого не может быть… — тихо произнесла я, невольно отступая. — Это неправда… Вы врете! Он не мог этого сделать.
Узник поднял лицо. На меня смотрел господин Зуварус. На нем не было его храмового одеяния. Белая, слегка измазанная рубаха с порванным воротом, темные штаны и сапоги. С левой стороны на губах запеклась кровь.
— Он не мог это сделать! — я повернулась к наагасаху. — Он — жрец! Он бы никогда не посмел…
Я осеклась под насмешливым взглядом наагасаха и неуверенно посмотрела на господина Зуваруса. Он глядел на меня с легкой виноватой улыбкой.
— Прости меня, — тихо произнес он.
Я не могла поверить.
— Нет-нет-нет… — лихорадочно шептала я, подходя к нему, — это не вы… не вы…
— Я очень виноват перед тобой, — печально произнес он, — очень.
Я задохнулась от душившего меня чувства неправильности.
— Вас кто-то подговорил? Вас наверняка обманули, — искала оправдания я.
Это принцесса! Она воспользовалась его добротой и наивностью. Но он отрицательно покачал головой. Цепи печально звякнули.
— Я сам.
Я поняла, что плачу. Он не мог! Не мог! У него нет ни одной причины.
— Но зачем, зачем?!
— Дитя мое, я так перед тобой виноват, — в его голосе была такая тоска. — Моя вина перед тобой тяжелее убийства. Я осмелился любить тебя.
Сердце остановилось, словно споткнулось и забилось как сумасшедшее. В легких кончился воздух. Я услышала что-то не то. Такого не может быть. Он жрец! Он всегда был добр ко мне. Но… Нет! Нет-нет…
— Тебе было шестнадцать, когда я увидел тебя впервые, — тихо продолжил он. — Юная, прекрасная… Я мог бы побороть плотское влечение, но твоя душа так завораживающе прекрасна, чиста и сильна, что я посмел оставить и взлелеять чувство нежной любви к тебе. Она охватила меня всего, — в его голосе была и вина, и необъяснимое счастье. — Я страдал и в тоже время был счастлив. Я достоин презрения за то, что я, жрец, посмел мечтать о подобном. Но я бы никогда не осмелился оскорбить тебя своим прикосновением. Я грешен, я нарушил клятвы, которые когда-то принес, и старше тебя почти на десять лет, поэтому все, на что я могу надеяться, это возможность защищать тебя.