С меня было достаточно. Пятнадцать минут я возился с маленькой лейкой и большими бидонами с водой, потом снова набрал воду, чтобы она отстаивалась до следующего моего посещения, и собрался уже отправиться к своей канарейке, как входная дверь распахнулась, и промокшая насквозь Ева спросила меня испуганно:
— Что ты здесь делаешь?
Нет, не так. К моему появлению она отнеслась как к само собой разумеющемуся, но потом воровато обернулась, прикрыла плотно дверь и только тогда спросила:
— Что ты здесь делаешь?
— Ваша мама приказала мне поливать герани, — ответил я. — А вас, вероятно, забыла поставить в известность.
— Да, — сказала она, — вероятно.
И снова воровато обернулась на дверь. А потом добавила почти шепотом:
— Так это ты унес Клару?
— Простите, — я наклонил голову набок, как непонятливая собака.
— Канарейку, — объяснила она.
— Боже упаси, — сказал я. — Ее мне тоже принесла ваша мама.
— Зачем? — спросила Ева.
— Боюсь, что этого никто из нас с канарейкой не знает. Но вот беда, у нее кончается корм, а я понятия не имею где в нашем районе зоомагазин…
— В нашем супермаркете, в самом конце есть отдел…
— Там есть корм?
— Да. Зачем ты согласился?
— Поливать цветы? Да мне несложно.
— Но я могла бы сама.
— Она сказала, что ты их погубишь.
— Лучше пусть их…
Мы теперь стояли очень близко друг к другу. То ли я, пока говорил, сделал несколько шагов вперед, то ли Ева подошла ко мне. Мне также было непонятно, почему мы с ней разговариваем так, будто делали это изо дня в день на протяжении всей жизни, как-то очень по-свойски, очень запросто. Но теперь, когда мы стояли так близко и ее запах, не разбавленный пространством комнаты, кружил вокруг меня, свивался в тугое кольцо, туманил голову, мне хотелось поцеловать ее.
Ну разочек. Просто попробовать на вкус сахарную щечку. Без всяких глупостей. Только для того, чтобы вдохнуть поглубже, чтобы этот запах остался внутри на целый день, а еще лучше — насовсем. И еще я чувствовал, что она позволит. Что это так просто и естественно. Что она тоже этого хочет. Что это все как-то было бы логично и оправдано неизвестно чем, какой-нибудь мистикой или астрологией. Я сделал полшага вперед, и она поднырнула как-то сбоку и оказалась позади меня.
— Не приходи, — сказала она, глядя в пол. — Не нужно. Нельзя.
Я не знаю, что за смысл был в этих словах, но звучали они как приглашение или как признание.
— Не могу, — сказал я, — я обещал. Как же я ее обману?
— Ты о ком? — спросила она.
— О твоей матушке.
— А… Я думала… Но ты все равно не приходи, ты ведь все знаешь уже, да? Нельзя, я бы не хотела…