Пойми и прости (Моннингер) - страница 32

— Мы уснули, — ответил Джек. Он повторил слово «спать» на немецком.

Затем второй голос присоединился к первому, и это значило, что самое время слезать и расплатиться за свои поступки. Может, они подумали, что мы бездомные. Может, решили, что мы воры. Джек слез первым. Он повернулся и помог мне спуститься. Двое мужчин — один молодой, второй старый — сделали пару шагов назад и повернулись, чтобы посмотреть на нас.

— Мы пришли посмотреть на лошадей и уснули, — сказал Джек.

Старик покачал головой. Мы явно ему не понравились. Но тот, что помоложе, — парень, который курил сигарету и тем самым, скорее всего, нарушил правила, делая это рядом с сеном, — ответил нам на приемлемом английском:

— Нехорошо то, что вы сделали.

У него были худое лицо и пышная копна волос, торчащих, словно колючки. Он поморщил губы.

— Простите, — сказал Джек. — Мы гуляли допоздна. Мы не сделали ничего плохого.

Старик сказал что-то молодому напарнику. Парень ответил. Затем старик поспешил прочь.

— Он собирается вызвать полицию. Вам лучше поспешить. Их станция находится неподалеку, так что совсем скоро они будут здесь.

Он поменял слова местами так, что получилось «будут они скоро». Он говорил совсем как Йода из «Звездных войн».

Джек схватил меня за руку, и мы побежали к выходу.


На полпути домой — после того как мы побывали в ресторане, сходили в уборную и взяли еще кофе — Джек остановился около брусчатого моста. Прямо под ним, в реке, плавал лебедь.

— Мой дедушка писал о лебедях в своем дневнике. Думаю, он не ожидал увидеть их здесь. Казалось, он смаковал каждое проявление природы, ведь это означало, что они выжили… Что жизнь продолжается.

— Ты можешь найти ту часть о лебедях?

— Я помню ее почти наизусть, но погоди.

Он достал из кармана дневник размером с маленькую Библию, с резинкой посередине. Это действительно была Библия, по крайней мере для Джека. Он облокотился на перила моста и медленно открыл дневник. Не знаю почему, но я представляла себе этот дневник как большую, широкую книгу — как альбом, наверное, — но, увидев его реальные размеры, поняла, что в моих предположениях не было никакого смысла. Примерно такую книжку мужчина и будет носить с собой после войны. Чтобы класть ее в карман, как делал Джек, и вытаскивать, когда понадобится сделать запись. Он не особо отличался от моего ежедневника.

— Я думала, он будет больше, — сказала я, прислонившись к нему, чтобы заглянуть в дневник.

— Женщина никогда не должна говорить такие вещи мужчине.

Он не отрывал взгляда от книги, осторожно перелистывая страницы. Я ударила его в плечо. Мне нравилось, как бережно он обращался с дневником. Он совсем не торопился, напротив — задерживался на каждой странице. Дважды останавливался, чтобы показать мне серые, потрепанные временем фотографии своего деда, спрятанные между страниц, — высокий, статный мужчина с грустными, уставшими и пустыми глазами. Что делало выражение его лица еще печальней, так это не совсем удачная попытка улыбнуться на камеру. Ему никак не удавалось скрыть всю горечь и ужас, через который он прошел во время Второй мировой войны.