На рассвете партия японцев, подойдя к деревне, в которой расположилась охотничья команда, открыла огонь. Подпоручик Бурневич послал разузнать в чем дело.
— Есть дело! — крикнул стрелок-разведчик. — Едим свежее мясо!
Подпоручик спросонок ничего не мог понять.
— Дозвольте, ваше благородие, атаковать. Только скорее.
— Идем, посмотрим.
С дерева около полуразрушенной стены подпоручик увидел стадо скота, которое перегоняли с полуострова Хухай к японским позициям.
— Занятно! А мы без свежего мяса!
После осмотра местности и минутного раздумья подпоручик коротко бросил:
— Атаковать!
Охотники разделились: одна часть поползла, другая улеглась за стену в засаду. Два человека остались на прежнем месте и, перебегая вдоль стены, стреляли то там, то тут, создавая впечатление большого отряда. Неожиданный обстрел смутил японцев, но отнять стадо — значит наполовину потерять людей.
— Стрелять впереди скота, так, чтобы пыль под носом у быков поднималась, — приказал подпоручик.
Уловка удалась. Стадо повернуло обратно.
— Обстрелять погонщиков!
Стадо несколько секунд металось то в одну, то в другую сторону. Наконец, животные рассыпались по полю, а часть их побежала прямо на стрелков в деревню: видимо, многим коровам и быкам она была родной.
— Вот это здорово! Лови и айда к своим.
— Как можно скорее! — приказал подпоручик Бурневич. — Пока они чешутся, нам свежего борща наварят.
4
Наступательное настроение охватило оба фланга. Пока штаб раскачивался с укреплением Хуинсаня, команды Немченко, Бицоева и Злобинского все время беспокоили японцев и не давали им продвигаться вперед. Это вселило в японцев уверенность в начале активных действий русских. Враг примолк, чего-то выжидая. Глядя на их окопы в три яруса, можно было подумать, что они собираются брать крепость измором.
Бицоев, Злобинский и Немченко собирались вместе очень редко. Но при всяком общем свидании они разрабатывали план атаки японских окопов. С ними во многом был согласен и подпрапорщик Сидоров.
На гору Хуинсань прислали два поршневых орудия и дымный порох.
— Слава тебе, господи, открываем свой Севастополь, — ехидно рассмеялся Злобинский.
— Все же пушки, раз других нет, — примирительно сказал Бицоев.
— Да ведь после Севастополя прошло ровно пятьдесят лет. Я еще согласен поставить эти воробьиные пугала где-нибудь для заслона, для отвода глаз. Но тут, на самом виду стрелять дымным порохом!.. Говорят одно, а делают другое…
— Все же эти пушки скорострельнее севастопольских.
— Еще бы! — Злобинский хохотал долго и неудержимо,
— Это ты не к добру, — с досадой проговорил Бицоев.