— Ты до сих пор думаешь, что Томми вернется? Ты же в это не веришь? Дениз?
Голос настойчиво пробирался внутрь, вползал, как рука, зарывался в нее, выкручивал и выжимал ее душу, как моток пряжи. Только сейчас Дениз вдруг стало ясно, что имя звучало непрерывно с утра, с самого пробуждения. Весь день беспрестанно прокручивалось в голове. Ее сейчас стошнит. Если не положить трубку, стошнит сию секунду. Затряслись руки.
— Дениз?
Она собиралась с духом, хотела ответить. Да только сказать нечего.
И она повесила трубку.
Ее сейчас вывернет.
Нет. Не вывернет. (Начать с того, что она весь день не ела.)
Ну и хорошо. Надо выпить таблетку.
Нет. Не надо.
Она закрыла глаза и сосчитала до десяти.
Потом до двадцати.
Домой она всегда возвращалась кружным путем — по шоссе до съезда, а потом разворачивалась, но сегодня села в машину и, не сообщив себе, что делает, выехала на главную улицу и на светофоре свернула направо. Проехала город насквозь, мимо череды врачебных практик, мимо лавки с уцененными товарами, мимо алкогольного магазина и «Тако Белл», мимо пожарной станции и заколоченного универмага, в поля, где поворот к ее дому и «Маккинли».
Начальная школа «Маккинли» — приземистая бетонная коробка, прорезанная вертикальными щелями; построена в шестидесятых, когда в окна не верили, и по-тюремному мрачна, подобно другим школам и церквям той эпохи. Внутри — другое дело: коридоры увешаны картинками и сочинениями, классы бурлят кипучей энергией маленьких детей, подвергаемых обучению.
Дениз годами избегала этого здания — так пытаешься стереть из памяти лицо, — и однако вот оно стоит, где всегда стояло, в каких-то пяти минутах от дома, и сейчас Дениз сообразила, что, день за днем работая в доме престарелых, она помнила, что творится в этой школе в любую минуту: в 8:45 звенит звонок, а ученики строятся и идут в класс; в 12:40 они обедают; в 13:10 у них перемена. Дениз преподавала здесь одиннадцать лет, и школьные ритмы въелись в ее костный мозг.
Она припарковалась перед школой, через два дома от Сойеров, куда Томми порой заходил после уроков поиграть с Диланом в видеоигры. У Сойеров, помнится, видеоигры были кровавее тех, что разрешала сыну Дениз, и по этому поводу имели место некие препирательства. Она и Генри спорили, не поговорить ли с Брендой Сойер, или, точнее, Дениз колебалась — ее отвращение к кровавым играм сражалось с ее природной склонностью помалкивать о том, как другим людям воспитывать своих детей, — пока Генри все это не достало окончательно и он не поклялся позвонить Бренде и сказать, что его сын ни за что на свете не будет ни в кого стрелять, даже если это понарошку.