«Боже мой, – думал доктор Павлицкий, поедая компот из разваренных яблок. – Я ведь так люблю своих близких, на все готов ради них, но изо дня в день смотреть на их нищету просто невыносимо, это превосходит мои силы».
Ему казалось, что каждый их жест, каждое слово, даже каждый угол этой убогой квартирки горько попрекают его. Сколько же надежд близкие связывали с его будущим, с практикой, с доходами от нее! И вот уже год они сидят в этой богом забытой дыре, а он едва может заработать на весьма скромную жизнь. Если б он сумел вырваться отсюда! Он не боялся тяжелой работы. Поехал бы хоть в Африку или в Гренландию. Так ведь они все тут с голоду помрут. Он чувствовал, знал, что в большом мире ждет его успех, карьера, деньги, и так же хорошо понимал, что никогда не отважится на столь решительный шаг. Он был невольником своих чувств, искренних и глубоких. И эти чувства приковали его к семье, к родителям, к сестре и даже к старой Марцысе. Приковали, точно тяжелые цепи, к маленькому деревянному домику в крошечном нищем городке… И чем глубже погружался он в трясину этого безнадежного существования, тем трогательнее и старательнее скрывал свое отчаяние от близких. И как же он был благодарен им за то, что они тоже ничем не выдавали пережитого разочарования. Но ему причиняли боль даже их мысли, те самые мысли, которые не могли не появляться у них. Таинственным образом они пропитывали все в этом доме, наполняя даже его воздух безнадежной тоской, развеять которую не мог самый искусный притворный смех и громко выраженное удовлетворение.
– Я был у того знахаря, – начал рассказывать Павлицкий. – Сказал ему пару откровенных слов и посоветовал прекратить свою практику.
– А это правда, – спросила Камилка, – что у него так много пациентов?
– Так много? – Он рассмеялся. – Да будь у меня хоть десятая их часть, я бы…
Он оборвал себя на полуслове и прикусил губу.
Мать начала быстро, слишком быстро рассказывать о кошке Басе, которая неведомо куда пропала, о том, что в среду именины у Козлицких, а вот корова ксендза дает исключительно много молока.
Но Павлицкий этого не слышал. В нем все клокотало, кровь стучала в висках. Он вдруг резко, с размахом отодвинул от себя недопитую чашку чая и вскочил.
– А знаете, почему у него больше пациентов? – воскликнул он. – Знаете?..
Павлицкий заметил их обеспокоенные взгляды, но сдержаться уже не мог.
– Потому что он умеет лечить, а я не умею!
– Юрочка! – простонала мать.
– Да! Да! Не умею!
– Да что ж ты такое говоришь!
– Помните того молодого мельника, что поломал себе ноги? Помните?.. Так вот, я неправильно сложил кости. Да, плохо. Не умею я этого делать, а тот знахарь все сделал правильно!