– Я точно скормлю тебя собакам.
Серт засмеялся, и Бану, не удержавшись, улыбнулась в ответ.
Поговорить, значит? Ожидая, пока расстелют постель, Бану стояла у окна, бессмысленно глядя в сумрак. Что ж, если это принесет спокойствие, то лучше и поговорить. Кто знает, может, влияние момента будет настолько велико, что, если Маатхас сделает ей какое-нибудь достойное предложение, она согласится? Было бы здорово. Было бы здорово сделать то, что захочется в тот момент, а потом говорить, что ее не очень-то и спрашивали.
Быть таном скверно: все ждут от тебя какого-то решения, которое ты неизменно должна оглашать с важным видом и равнодушным лицом, – вроде, разумеется, так и должно быть, чего же тут удивительного. Таны не поддаются влиянию момента, таны всегда знают, что делать, и еще таны никогда не прячутся за чужие спины. Даже когда смерть как хочется.
Бану искренне радовалась, что измотана. Заваливаясь в кровать, она надеялась, что утро каким-то образом само собой принесет правильное решение. Но проснувшись, поняла: все действительно решит момент. Сейчас нет ничего, что мешало бы танше ответить согласием, если Маатхас – все равно о чем именно – попросит в лоб.
Закончив с ужином в тот день, Маатхас поднялся в отведенную спальню. Поглядел в окно, уселся на кровать. За последние пару дней он решительно сломал голову над поведением Бану. Они встречались нечасто, но, как правило, надолго: месяц или около того. И всякий раз их отношения развивались по одному сценарию: Бану встречала его с поистине соседским радушием и с танской учтивостью, потом Маатхас, сражаясь с ее упорством, сокращал дистанцию, пересыпая пропасть формальностей, как бездонный ров, терпением и заботой, а потом Бану по неведомым причинам нарочно отдалялась и пряталась от него с помощью каких-нибудь вынужденных обстоятельств и важных дел. И в следующую встречу все начиналось заново.
Сагромаха все это начинало невероятно бесить. Все равно что ловить капустницу редко сплетенным сачком: думаешь, сейчас поймаешь, но в последний момент негодница просачивается сквозь петли. Так и Маатхасу казалось уже неоднократно, что он вот-вот поймает Бану, но в результате всегда, независимо – пытался он говорить в лоб или осторожно, чтобы не спугнуть, подкрадывался со спины, надеясь обнять за плечи, – зачерпывал пустой воздух.
Ну неужели ей мало того, что уже их объединяло? И дружеские беседы непринужденными вечерами, и нежность редких прикосновений, которые тан помнил с пугающей отчетливостью и готов был, как сентиментальный идиот, перебирать в памяти до бесконечности. Вот он осторожно берет ее за локоть после тренировки с Валом, в то утро, когда Бану повздорила с отцом; вот – аккуратно укладывает в кровать, тощую, обессилевшую так, что сердце обливается кровью, но счастливую от надежды, которую ей подарил он, Сагромах; вот подает ей руку, приглашая покататься за стенами крепости, вдали от любопытных глаз; вот – тянет на себя, не в силах больше терпеть, и осторожно касается губ, хотя от тоски и желания сводит челюсти.