Особенно налегал в первые недели после того поцелуя – всерьез жгла обида за то, что Бансабира никак ему не отвечала, ни действием, ни письмом, хотя видно было, что не так уж она и протестовала против его симпатии. Задрала голову, выбирала небось, сравнивала… «Да чем я нехорош?!» – в сердцах гневался Маатхас. А потом понял, что… заставлял себя злиться на девчонку.
Бану не глупая, она разберется со всем. Советчиков рядом хватает: с Гистаспом она вполне доверительна, этот болезненный тип может открыть ей глаза на происходящее, он, похоже, весьма наблюдателен. Но когда все встанет на места, рано или поздно… когда Бану поймет, что чувства, которые она испытывает, – не дружба, что будет тогда?
Маатхас откинулся на кровать, заложив руки за голову, и ощутил, как по всему телу разливается неведомое прежде тепло. У него нет возможности повлиять на то, что случится тогда, но сам он – никуда не денется.
Большую часть пути Бансабира ехала молча, размышляя над словами подчиненного, сказанными накануне. Поскольку никаких судьбоносных ответов утро не принесло, приходилось думать.
Серт так и не спросил, любит ли она Маатхаса. Бану могла поклясться, Серт понимал, что делал, и не задал рокового вопроса именно потому, что знал, насколько танша запуталась, насколько боится расплести клубок, застрявший комом где-то в груди. Заводить разговоры на эту тему не было ни желания, ни возможности (проклятая танская гордость), ни смысла: еще утром, пока они наблюдали за упражнениями юношей, Серт как бы между прочим заметил, что в определенных ситуациях можно искать поддержки, но точно не совета.
Поэтому сейчас Серт, лучезарно сияя, молча ехал рядом с госпожой, разглядывая луга, застеленные молодой, местами еще несмелой, зеленью с цветными пятнами подснежников и ирисов. Если госпоже случалось все-таки высказать пару фраз о чем-то необязательном, мужчина с готовностью поддерживал разговор, кивал, делал смешливые замечания, но, когда она замолкала, не навязывался с беседами.
Промучившись измышлениями долгое время, Бансабира вернулась к версии внять рекомендации Серта и хотя бы поговорить с Маатхасом – вдруг что прояснится. В конце концов, хуже не будет: ей всегда нравилось с ним болтать.
Они вернулись ближе к вечеру. И еще до того, как Бану спросила у Руссы, куда запропастился их гость, на парадное крыльцо чертога вышел пожилой мужчина – седой, тучный, с невероятно морщинистым лицом и непередаваемо хитрым его выражением. Он не понравился Бансабире сразу.
– Дорогая невестка! – Яфур Каамал распахнул объятия. Отбросив сомнения и всю «сентиментальную ерунду, о которой надо думать в одиночестве», Бану шагнула в них, натянув на физиономию самое непроницаемое выражение. – Скорблю о твоих потерях, – слишком приторно заверил тан.