На четырехугольной площади на углу Успенской улицы стоят три шестиствольных вражеских миномета — «скрипухи», и фашисты бьют по площади с особым ожесточением.
Минометы — на колесах. Хотя снег падает густо, он еще не успел занести следов от колес: гитлеровцев выбили отсюда только что, едва они успели стать на позицию.
Пробирается на ночлег фотограф политотдела дивизии. Он целый день снимал на передовых вступивших в партию — ведь без фотографии нельзя выдать партбилет, а теперь с завистью смотрит на «скрипухи».
— Пожалуй, не выйдет на моей пленке при таком свете, а?
Он спрашивает в общем сам себя. Ясно, что не выйдет. Но искушение еще больше: первые захваченные «скрипухи»!
Он расставляет треногу аппарата и щелкает затвором как раз в тот момент, когда поблизости разрывается снаряд. Его обдает колючей пылью штукатурки из треснувшего дома.
Ворча, устанавливает «лейку» второй раз.
— Вот работа, черт бы ее взял! Как ни наведешь, вечно шевеление! И с портретами так, и сейчас — снова!
Сводка Совинформбюро еще не сообщила, что наши части уже в Великих Луках. Это было бы громадной радостью для всей страны, но в конце концов это дело недолгого времени. Захватим полностью — тогда и сообщат.
Впрочем, чтобы прекратить напрасное кровопролитие, наше командование посылает к гитлеровскому командованию парламентеров. Они возвращаются ни с чем. Фашистские заправилы, видимо, рассчитывают, что в крайнем случае их выручат самолеты.
Что ж, значит, отныне мы будем действовать только на полное истребление. Самолетам с черными крестами больше не подниматься из Великих Лук!
В блиндаже, где разместился командный пункт батальона, вместо лучины жгут телефонный провод. Он нещадно чадит и еле освещает обессиленных, дремлющих людей. Третьи сутки без сна!
Но нет предела человеческой воле. Командир батальона принес банку снега и время от времени сует пригоршню снега за воротник. Спать нельзя.
В блиндаж протискивается какой-то боец и берет под козырек левой рукой. Или это уже чудится командиру?
И докладывает:
— Связной Филимонов. С донесением…
— Давайте.
Однако связной почему-то беззвучно, медленно оседает на пол. И тут командир батальона видит: правая рука связного Филимонова, жгутом перевязанная выше локтя, болтается на одних сухожилиях…
Но город уже наш. Старший сержант Винатовский первым поднял в нем красный флаг. Речи произносить было некогда, кругом шел бой. Самому Винатовскому понадобилось расправиться с несколькими гитлеровцами на чердаке, прежде чем удалось пробраться с флагом на крышу. Однако, когда он наконец выбрался туда, его увидели все.