— Кевин, так вот про что на самом деле «Эдракония»?!
Вероятно, это была скорее шалость, чем подлинное любопытство.
Кевин закатил глаза, как корова на бойне, и произнес:
— Не говори глупостей.
Вышло довольно громко, и несколько человек обернулись — включая Мэгги Маккензи, которая нетерпеливо притопнула ногой и произнесла заклинание, роднящее всех преподавателей мира:
— Вы хотите нам что-то рассказать, мистер Райли? — И, не дожидаясь ответа, покатила дальше: — Как говорит Альтюссер, мы все находимся «внутри» идеологии…
— О чем она вообще? — пробормотала Андреа.
— Не знаю. Я ничего не знаю. Хватит меня спрашивать.
У меня начинала болеть голова.
Впереди нас сидела Дженис Рэнд со своей лысой подругой из христианского общества. Мне страшно захотелось пошвыряться в них чем-нибудь, но я боролась с искушением. Время от времени они передавали друг другу записочки на плотно сложенных квадратиках бумаги.
— Фрейд… полагая, что женщины обладают меньшими возможностями, поскольку знают, что их кастрировали…
— Что-что? — встревоженно переспросила Андреа.
— …а также обладают менее развитым супер-эго…
Дженис и ее подруга яростно обменивались записочками. Мне удалось заглянуть в одну из них. Там было написано: «Что такое суперэго?» В письменном виде это слово смотрелось очень странно — как название соуса к спагетти или музыкального темпа: «спиритозо», «сфорцандо», «суперэго». Голова болела все сильней. О, мне б таблетку анальгина (весьма поэтический крик о помощи). От усталости я не могла сосредоточиться.
Кевин сказал в пространство:
— Как известно, исследования показали, что ни один человек не может сохранять сосредоточенность больше десяти минут подряд, так что последние двадцать пять минут были потрачены совершенно бесполезно.
— Мистер Райли? Вы хотели что-то добавить? — резко спросила Мэгги Маккензи.
Кевин сполз со стула под парту и притворился глухонемым.
— Пассивная героиня в фаллоцентрическом мифе…
Меня незаметно объяли грезы о Фердинанде. Я мысленно составила список того, что я о нем знаю, — он хорошо относится к пожилым женщинам, он спит так, что и пушкой не разбудишь, возможно, у него голубые глаза (мне так и не удалось их увидеть), он — осужденный преступник. Из этих обрывков не выходило цельного характера.
Андреа рисовала в блокноте странные магические символы — кресты-филфоты, руны Ингваз, кадуцеи и прочее. Возможно, это было задание от форфарского учителя-волшебника. Дженис заметила филфот, похожий на свастику, и уже не могла хранить молчание: она возбужденно защебетала своей лысой подруге, что Андреа — «фашистка».