Сказать, что я была в шоке — ничего не сказать. Я не знал, что сказать. И сказала что первое пришло на ум:
— А что так долго, сколько можно ждать? — мы захохотали.
— Смотри, кто тут у нас. Он твой.
— Не убивайте меня, пожалуйста. Я заплачу!
Вера встала перед ним.
— Ну, здравствуй, братец. Я же сказала — вернусь. Помнишь меня, Нику — сестренку свою?
— Ника, это ты? Ника, сестренка, пойми, пожалуйста, я не хотел.
— Тварь ты, подонок, — он пополз к ее ногам, она молча подняла ствол. — Смотри сюда!
Он посмотрел.
— Ника, прости меня, не убивай, я не хотел, я не мог поступить…
— И ты меня прости, — чужим голосом произнесла она, и винторез дернулся, потом еще, и еще, и еще, и так пока не кончились патроны.
Я посмотрела на женщину и подошла к ней.
— Ну что, как тебя там! Встань!
Она встала. Увидев меня, она открыла рот.
— Ты…?
— А ты кого хотела увидеть? Или у тебя экземпляры не бунтуют? Ты же сама женщина, поставила бы себя на их место. Ты беременная?
— Нет, — замотала она головой.
— Значит, дура, я тебе шанс давала, — я развернулась, пошла к выходу и, не глядя, выстрелила несколько раз.
Прошло всего минут десять с того момента как я вогнал нож первому. Да-да, бой в замкнутом пространстве всегда скоротечен. Думаешь прошла целая вечность, а всего пять минут, а ты жив еще.
Как я устал носить эту оболочку! Какая она тяжелая! И вообще, как я хочу спать! Долго они будут тут меня мурыжить? Где, интересно, Вера? Наверное, в соседнем кабинете. Правильно ли я поступил? А у меня разве был выбор? Выбор есть всегда, и то, что произошло на этот раз — это тоже выбор.
Я устало смотрел как в кабинет входят и выходят люди, что-то берут, что-то говорят. Мужчина, сидящий напротив меня, что-то им отвечает.
— Ну что, Самбурова Алина Викторовна, правильно?
Я посмотрел на него безразлично. Он рассматривал мои документы.
— Люда, ты сколько лет в органах? — обратился он к женщине лет двадцати семи-восьми, сидевшей за одним из столов и что-то писавшей.
— Семь, а что, ты не знаешь?
— Вот видишь, — обратился он ко мне. — Семь, и она только старший лейтенант. А тебе всего, — он заглянул в паспорт, — девятнадцать, и, судя по твоей липовой ксиве, ты уже старлей.
— Капитан, что ты хочешь? Ты меня тут за ксиву держишь? — спросил я.
— Нет, за убийство с особой жестокостью. Ты хоть представляешь, сколько тебе светит?
— Нет, и не хочу.
— А светит тебе как как минимум двадцатка. И заметь — это при хорошем раскладе для тебя.
— И что?
— Я предлагаю сознаться.
— Капитан, ты дурак, что ли? В чем сознаваться? Я не отрицаю, что убила их. Всех. А кто стрелял с берега — не знаю.