Его глаза снова заволокло туманом.
— Вы не знаете тех времен. Газеты были охочи до скандалов еще больше, чем сегодня. Чтобы продать несколько лишних экземпляров, они опубликовали бы что угодно. Когда расследование начало топтаться на месте, появились сплетни. И это не считая того, что Харрис не пользовался симпатией журналистов. На съемки он не принимал практически никого, и некоторые не замедлили свести с ним счеты таким низким способом.
— Вы сказали: у моей матери было впечатление, что ее не любят. Был ли кто-то в съемочной группе, с кем она близко общалась?
Кроуфорд погрузился в размышления.
— Трудно сказать… Там была ее гримерша, молодая девушка, которую звали Лора… фамилия выскочила у меня из головы. Элизабет чувствовала себя свободнее с людьми из своего окружения… ну, вы понимаете, что я хочу сказать. Актеры, с которыми она работала, в основном имели куда более длинный послужной список. Конечно, она еще не принадлежала к их миру.
Я проглотил остаток своего эспрессо. Я не мешал Кроуфорду говорить, но, на мой взгляд, он так и не коснулся главного.
— Харрис признался, что ему уже много лет было известно о моем существовании…
— Так и есть. Это я однажды набрел на статью, посвященную вам.
— Ту самую, в «Нью-Йорк таймс»?
— Похоже. Я послал ее Уоллесу без единого слова пояснения. Я знал, что он прочитал ее, но мы никогда не обсуждали это, по крайней мере до последнего месяца.
— Последнего месяца?
Кроуфорд скрестил руки, опершись локтями на стойку.
— Уоллес позвонил мне — один из его странных телефонных звонков, которые могли разбудить вас посреди ночи. Ему казалось, что весь мир живет в том же ритме, что и он. Он объяснил мне, что желает с вами встретиться.
— Вы спросили его почему?
— Ну конечно. Но когда Уоллесу приходила какая-то блажь в голову, он не затруднял себя долгими беседами. Я знал, что мне нужно ходить на цыпочках. Он мне просто сказал, что уже давно хочет связаться с вами, что ему необходимо поговорить о вашей матери, чтобы вы знали, какой женщиной она была. Я вам только что говорил о чувстве вины. Думаю, тогда Уоллес хотел снова закрыть эту горестную страницу своего прошлого. Но что мне показалось странным…
Он принял печальный и задумчивый вид.
— Что же?
— Поспешность, которую он проявил. Я не понял, по какой причине он был таким настойчивым. Он настаивал, чтобы я встретился с вами как можно скорее. Я же — не скрою — сильно колебался.
— Это тогда у него возникла мысль пригласить меня якобы для экранизации?
— Поймите меня, Дэвид… Я был в замешательстве… Я не считал, что будет правильно лгать вам, побуждая поехать к нему. Но я уступил: Уоллесу я никогда не говорил «нет». Желание встретиться с вами стало для него навязчивой идеей. Он специально потребовал от меня во время нашего ужина ни одним словом не намекнуть на вашу мать, и, в конце концов, меня это устраивало. И что бы я мог вам сказать? Что же касается экранизации, думаю, что Уоллес в самом деле собирался пригласить вас и заплатить за эту работу. Возможно, что он бы не снял этот фильм: для этого у него не было ни решимости, ни сил. Но сколько продюсеров передралось бы за возможность поработать над сценарием, соавтором которого он был.