Распределитель, не отмеченный на картах местности, заслуживает отдельного описания. Стоял он не при шоссе, а в сотне метров от него, укрытый густым ельником. Домишко на курьих ножках, обыкновенная избушка, то есть несколько избушек, несколько срубов, прильнувших друг к другу в едином пламенном порыве как можно лучше обслужить высокопоставленных покупателей. И чего только здесь не было! И ветчина, и буженина, и куры, и лососина, и икорка, и импортный коньячок. И по каким смехотворным ценам! А еще говорят, что финская война была бессмыслицей и сталинским безумием. Как для кого.
Помнится, по дороге — нужно же чем-то заполнить время — мой муж с энтузиазмом цитировал новые, только что опубликованные стихи одного из столпов советской поэзии. Я помалкивала. Он уловил в моем молчании некое пассивное сопротивление. А требовалось одобрение и восхищение.
— Замечательно, правда?
— Замечательно, — откликнулась я уныло.
— Не нравится? — догадался он.
— Да нет — почему же… Очень мило. Бойкие звонкие строки.
— Нет, это нужно уметь — бойкие строки! — мгновенно встрепенулся он. — Спасибо, что не «разбитные»! Как можно этого не почувствовать, не понять? Человек наконец-то сумел выразить то, что десятилетиями камнем лежало у него на душе!
— Да? А что ему мешало выразить свой камень лет пятнадцать назад? Или десять? Нынче уже дозволено выражать?
— Он верил! Миллионы людей верили! Это страшный внутренний конфликт, — произнес он наставительно. — Сколько отчаяния выпало на долю этого поколения. Нужна незаурядная смелость…
— Нет уж, извини, — не выдержала я. — Чтобы оправдывать собственные гнусности, большой смелости не требуется.
— Гнусности?! Это один из лучших, один из самых порядочных русских людей!
— Разумеется — куда уж порядочнее — жрал водку с товарищами из ЦК и воспевал коллективизацию. Трудился не за страх, а за совесть — прямо уж и не знал, как отблагодарить за приемы в Кремле. Чем расплатиться!
— Вся его семья была сослана в Сибирь!
— Вся семья была сослана в Сибирь, а он жрал водку в Кремле и лебезил перед хозяином. Всю семью в Сибирь, а ему Сталинскую премию. А тут вдруг прозрел! Все понял и осознал. Решился вдруг выразить свою большую обиду на родную советскую власть. Для этого, ты полагаешь, человеку дается талант? — закончила я не без пафоса.
И тем самым откровенно выразила свою злобную, насквозь отравленную сущность. Нечувствительность к чужой боли. Патологическое отсутствие всякого сострадания. Не куриную слепоту, а кротовью. И так далее.
— Что делать? Кому что нравится. Нравится — на здоровье. На вкус и на цвет товарища нет.