В сочетании с мизерным росточком такие театральные эффекты должны были крепко действовать на свеженького человека. Я отхлебнул из чашечки душистого чаю и изобразил на лице величайшее внимание и почтительность.
— Именно ему, великому Краснопевцеву, — продолжал декламировать старичок, раскачиваясь коротеньким корпусом, — принадлежит эпохальное открытие: человечество и каждый его представитель имеют право и обязаны брать на прокат все! О, это была величайшая мысль!..
— Да вы, батюшка, варенье-то, варенье кладите, оно без косточек, — добавил он вдруг обыкновенным голосом и тут же со свистом потянул в себя воздух, готовясь продолжить монолог.
Воспользовавшись секундной паузой, я быстро спросил:
— Петр Евсеич, а музей куда делся?
Хранитель по инерции еще немного помахал кулачками, затем окончательно вышел из образа, выпустил набранный воздух и присел за стол.
— А что музей? — сказал он буднично. — С музеем нормально. Перевели его в другое здание.
— Это куда же?
— А вот тут, напротив.
— Напротив? Так ведь там «Сверчок»!
— Вот в «Сверчок» и перевели. В конце прошлого века там постоянно бывал Панкреатидов. Слыхали о таком?
О Василии Панкреатидове я, конечно, слыхал. Великий мастер пера. Дважды лауреат. Читать, правда, не доводилось. Но я всегда доверял нашей критике.
— Теперь на входе там Достоевский висит, — продолжал хранитель, прихлебывая чай, — а на выходе — Панкреатидов. Ну, а тут мы устраиваемся… Еще варенья?
Сколько живу на свете, ни разу не бывал в бюро проката. Занятное, должно быть, зрелище. Поэтому я опять кашлянул и сказал:
— Любопытно было бы взглянуть на ваше хозяйство, уважаемый хранитель.
— А давайте я вам покажу! — загорелся старичок.
— А давайте, — согласился я. — Жалким пигмеям все интересно. Тем более они в отпуску.
Мы допили чай и отправились в путешествие по монастырю.
Все-таки странно, как много порой зависит от освещения! Когда я, предводительствуемый жизнерадостным старичком-хранителем, спустился под темные от времени своды монастырского подвала, в немощном свете фонарей самые простецкие предметы представали иными — незнакомыми, грозными и слегка таинственными.
Из полумрака проступали то громоздкие силуэты детских колясок (ни за какие коврижки не положил бы ребенка в это шаткое клеенчато-трубчатое сооружение на колесиках), то неожиданно высовывался сбоку хобот древнего пылесоса. В целом все это напоминало некую помесь между лавкой древностей и ателье по ремонту отжившей бытовой техники. Хранитель бодро шествовал впереди, лавируя среди ящиков, коробок и стеллажей с ловкостью ящерицы.