— Леди, — склонился ко мне мужчина с седыми бакенбардами, — Можете встать?
Я молча ухватилась за протянутую ладонь и с усилием поднялась, между лопаток поселилась тягучая боль, перед глазами кружились снежинки. По улице снова прокатился далекий, ломкий грохот, нераскатистое эхо выстрела, другой звук, не менее тревожный и пугающий, словно там, внизу, что-то сломалось.
— Леди, могу я вам помо…
Но я уже не слушала. Вряд ли он мог чем-то мне помочь, разве что отвел бы в ближайшее кафе и напоил чаем, отбил телеграмму отцу… или не отбил, у всех разная степень доброты и озабоченности чужими проблемами.
Я услышала перезвон колокольчика, кто-то бил тревогу, призывая патруль. Тревожными арками с подвешенными колоколами заканчивались почти все улицы в крупных городах и выборочно не в крупных, а в селах хватало колоколов на храме Девам.
Я подхватила юбку и бросилась дальше по улице.
— Леди… — растерянно пролепетал мне вслед мужчина.
Перебежав на другую сторону улицы, я едва разминулась с разразившимся сигналами мобилем, задела женщину в тонком не по погоде плаще, она испуганно охнула, заржали лошади… Выбежала на каменную набережную. Зимнее море тронуло ледяным языком серый гранит и застыло в белоснежной искрящейся неподвижности до самого горизонта. Какая-то женщина все еще тоненько причитала.
Карета лежала на правом боку, заднее колесо продолжало крутиться, переднего не было, как и первой двойки лошадей, оглобля была сломана посередине и на ладонь погружена в белоснежный бок. Второй паре лошадей не повезло, одной распороло брюхо, и она совершенно точно была мертва. Вторая, еще тоненько ржала рядом, пытаясь подняться, передняя нога была сломана, а для лошади это точно такой же приговор, как и оглобля в брюхе. Под белым боком расползалась теплое алое пятно, кровь растопила снег…
Возле распахнутой дверцы кареты на четвереньках стояла Гэли и очумело трясла головой. Прямо напротив подруги толстый молодой человек, которому больше подошел бы белый поварской фартук и колпак пекаря, чем зимняя куртка, отороченная волчьим мехом, делавшая его еще толще и выглядывающая из-под нее кольчуга.
— Слава Девам, — простонала я, бросаясь к подруге, и обхватив рукой, за бок помогла подняться. Гэли шаталась, не переставая всхлипывать и что-то бормотать.
А прямо за ней на снегу лежало тело кучера, еще вчера он небрежно сплевывал при виде шофера, а сегодня лежал у каменного бортика, за которым начиналась безграничная белая гладь моря, на спине мужчины вокруг рваной раны расплывалось, казавшееся черным пятно. Кучер Миэров был мертв.