Столб черного дыма, уходивший в небо по идеально ровной вертикали, смотрелся на фоне летнего неба ужасающе. Для Вадика эти места — родные, но шоссейная дорога несколько раз делала зигзаги, — не мог с уверенностью определить, где горит.
— У меня!.. — визжал потерявший самообладание Азино.
Пять минут назад трое вылетели из особняка Махмута к площадке — там стояли автомобили. Слепян прыгнул за руль купе, откинул спинку пассажирского кресла — Василиса забралась назад: тесно, колени упирались в водительское сиденье.
Азино сел вперед. Вадик надавил на педаль. Мощный мотор вытолкнул легкий автомобиль с маленького паркинга торпедой. Охрана еле успела раскрыть ворота.
Слепян, в голове которого от пережитых треволнений, от истеричных воплей Рустама стелился легкий туман, неминуемо бы врезался в них, замешкайся секьюрити на лишнюю секунду.
Поворот, другой… Черное дерево, выросшее над элитным районом, клубилось тревогой…
— Поджог!.. Попрыгунчики! — не умолкал Азино.
«Похоже, горит действительно его особняк…» — решил Слепян.
Неожиданное ненастье налетело на широкую реку, которая мерно катила воды к Балтийскому морю, на строгие гранитные набережные, на колоннады дворцов и потемневшие от времени скульптуры. На острые шпили величественных соборов.
Волны все увеличивавшихся размеров бились о камень пристани. Элла, стоявшая у воды, с жадностью ловила приметы надвигавшегося урагана. Ей было известно: в городе объявлено штормовое предупреждение. Даже если бы она услышала о приближении Апокалипсиса, это бы только обрадовало ее. Не потому, что ей было настолько скверно, что она жаждала провалиться вместе со всем миром в тартарары, лишь бы прекратить страдания. Напротив, грудь Фицджеральд вздымалась, все ее существо было наполнено острым ощущением жизни.
Она была странно одета. Не то чтобы наряд ее был плох: с раннего утра бродила по городу в длинном вечернем платье из черного шелка — обнаженные руки, спина… Запястья и пальцы унизаны драгоценностями — это были ее фамильные сокровища. Самые дорогие из них: подвески и бриллиантовое колье — украшали ее уши и жирную шею.
Волосы Фицджеральд растрепаны. Полсуток назад, в два часа ночи, попыталась войти в элитный салон красоты на Невском проспекте. Ей открыли. Самое удивительное: в это время в салоне, помимо охраны, оказался один мастер-мужчина. Не работал и никого не ждал. Этим утром его жена сообщила ему, что уходит к другому. Он оцепенело сидел в ультрамодном парикмахерском кресле, за которым привык творить визажистские чудеса. «Утопиться, напиться, повеситься, убить» — крутилась в его голове карусель бездарных и опасных мыслей. Вид неожиданной клиентки — а Фицджеральд была в том же вечернем платье, что и теперь, с теми же драгоценностями, с дамской сумочкой, набитой рублями и евро, — произвел на элитного парикмахера такое впечатление, что он вскочил с кресла, ринулся на улицу. Чуть не сбил с ног охранника, едва ли не на ходу впрыгнул в первое попавшееся такси. Велел везти себя в аэропорт. Прочь из этого города, в котором провел с рождения всю жизнь и где теперь у него все предпосылки к тому, чтобы сойти с ума и стать, как эта дамочка, разыскивающая ночью место, где бы ей сделали модную прическу!