Алексею казалось, что на весь состав ему одному по-настоящему не терпится увидеть наконец Херсон.
Всю дорогу он просидел на тормозной площадке заднего вагона, где, кроме него и горбатого проводника, пристроились еще человек шесть, смотрел на степь, на пустые поля, поросшие кое-где белесыми кустами.
На Херсонщине было знойно, все выцвело в степи. В небе висели плоские облака, точно пеплом подернутые от сухости.
В Херсон прибыли в третьем часу пополудни.
Не успели остановиться, как Алексей уже соскочил на землю и зашагал к зданию вокзала. Предъявив документы красноармейскому патрулю и спросив адрес ЧК, он вышел на широкую привокзальную площадь-пустырь и оглянулся, надеясь найти попутную подводу. Подвод не было. Алексей кинул на плечо вещевой мешок, с сомнением посмотрел на сапоги - выдержат ли? - и пошел пешком.
Возле больницы Тропиных он догнал крестьянина на пустой пароконной телеге.
- Эй, дядя, подвези!
Приклеив к губе лоскуток газеты, возница вытряхивал на ладонь табачные крошки из кисета.
- Махорка е? - спросил он.
- Есть махорка. Армейская!
Возница раздернул ширинку холщового кисета:
- Сыпь. - Получив табак, он нагреб сена в задок телеги: - Седай… - И пустил лошадей рысцой.
Они выехали на улицу Говарда.
У Алексея щемило сердце, когда он смотрел
на белые херсонские дома с узорными решетками поверх дверных стекол, на выложенные желтым известняком панели, на запыленные липы по сторонам дороги. Все было знакомо до боли. Он вернулся на родину…
Два военных года - большой срок. За это время Херсон многое перетерпел. Были здесь деникинцы, был атаман Григорьев, были греки и французы. Следы их посещений попадались на каждом шагу: то обгорелые балки вместо дома, то сломанное артиллерийским снарядом дерево… Сейчас Херсон осаждал Врангель. Так же, как и два года назад, доносился орудийный гул. Стреляли где-то в стороне Днепра. Упругие удары выстрелов чередовались с обвальным грохотом разрывов.
- Откуда бьют? - спросил Алексей.
Возница ответил, сердись неизвестно на кого:
- Шо це за «бьют»? Чи це бьют! Ото ничью побачишь, що буде!
Вид у города был запущенный и неприветливый. В канавах у дороги шили помои, в них рылись одичалые собаки. В раскаленном воздухе растекалось зловоние. Жители ходили с озабоченным видом, не глядя по сторонам, и чувствовалось, что они давно уже привыкли и к этой запущенности, и к грязи, и к артиллерийской пальбе, и ко многому другому, что их ничем уже нельзя удивить. Как непохожи они были на тех шумных, темпераментных херсонцев, каких Алексей знал с детства.
Да и сам он был уже не тот долговязый гимназист, что апрельской ночью восемнадцатого года на рыбачьем баркасе ушел в плавни с остатками разбитых немцами фронтовиков. Дорога его на родину кружила по Украине, по России, уходила далеко на север, до Перми, и снова, хитро поплутав, привела на Херсонщину. Около года Лешка был ординарцем Силина, который командовал пехотным полком в Красной Армии. Потом Силина перевели на партийную работу, назначили комиссаром кавалерийской дивизии, и он перетащил Алексея за собой. Здесь Алексей стал работать в Особом отделе. Рекомендовал его туда Силин. «Хватит, - сказал он, - в ординарцах ошиваться. У парня голова культурная, а он на посылках - не по-хозяйски это!…»