Но зато каким удовольствием было слушать целый день вой его новоиспечённой матери, голосившей над остатками сгоревших фотографий своего ублюдка. О, ради этого он готов был терпеть любую боль. Правда, полоумной твари удалось спасти одну, ту, которую она достала первой из огня. На ней её драгоценный сынок широко улыбался, держа за руку счастливую мать с распущенными волосами и такой непривычной мальчику искренней улыбкой. Солнце играло в её волосах и в уголках казавшихся невероятно молодыми глаз.
Она повесила эту фотографию прямо над кроватью Бэнни…ах, да, ведь его теперь в этом доме называли именно так и никак иначе- Бэнни Аткинсон. Повесила, приговаривая, как рада тому, что они наконец стали такой же крепкой и любящей семьёй, как на этом фото. Улыбка…она заставляла его улыбаться себе и своему мужу, учителям и мерзким одноклассникам, соседям и своим немногочисленным подружкам, раз в неделю приходившим навестить её и посмотреть картины Бэнни. Да, они также называли его этим именем, отводя глаза в сторону и выдавливая из себя вежливые улыбки. Со временем их визиты становились всё более редкими, а после и совсем прекратились.
А мальчик перестал задавать себе вопрос, почему в одном и том же мире спокойствие и душевное равновесие больного взрослого человека важнее желаний и здоровья ребёнка. Он просто привык к этой мысли. А со временем понял, что в какой-то мере она справедлива для мира, в котором сила превыше всего.
— По истечении определённого времени, около месяца-двух, тяжело обнаружить следы последнего изнасилования. Конечно, мы не говорим о постсмертном.
Флинт протянул Люку сигарету, а когда тот отрицательно покачал головой, безразлично пожал плечами и встал возле окна, прикуривая и глядя куда-то в пустоту между собой. А я задумалась о том, видит ли уважаемый в городе судмедэксперт страшные кошмары с лицами трупов, которых привозят к нему едва ли не каждый день. С мёртвыми лицами, лишёнными каких-либо эмоций, со стёртыми без остатка отпечатками жизни. Что появляется перед его глазами в момент, когда этот умудрённый опытом мужчина с короткой бородкой, в которой проглядывает благородная седина, и круглыми очками позволяет себе зажмуриться?
Возможно ли очерстветь настолько, чтобы относиться безразлично к смерти малыша, которому полагается бегать, прыгать и громко заливисто смеяться, а не лежать неподвижно со стеклянным взглядом на холодном сером металлическом столе? И почему мне хочется думать, что его безразличие — признак опытности, а не бездушности? Возможно, потому что я сама с некоторых пор начала смотреть на маленькие худые тела так же отстранённо, стараясь мыслить трезво и холодно…и пугаясь того, что у меня всё чаще это получается. Нет, никуда не уходит ярость и ненависть к мрази, безжалостно, с садистской жестокостью столкнувшей в могильную пропасть столько детей. Наоборот, с каждым новым эпизодом эти чувства всё сильнее, всё ярче и озлобленней. Но пока ещё сохранилась способность замечать перемены в собственном восприятии, и сейчас она больше не пугает, вызывая мысль, что равнодушие и холодный ум с нашей стороны, возможно, лучшее, что мы можем предложить этим детям.