– И как я смогу получить свое вознаграждение? Где мне смогут заплатить?
– В Форт–Лами. Я дам тебе письмо и через неделю получишь ответ и деньги. Постараюсь так устроить, чтобы тебе заплатили за каждого из этих рабов. Выручишь больше, чем если бы доставил их до Аравии и тебе не придется пересекать пустыню, сражаться с теми, кто ищет меня, и терять своих людей по дороге… Думай!
– Да, думаю я! Думаю! – взорвался суданец. – Не видишь, что ли? Но я тебе не верю… Этот проклятый переход начинает меня утомлять и раздражать. Очень уж все усложнилось… – он со злостью раздавил между ногтей насекомое, так что то громко щелкнуло. – Смерть того ребенка, потом старики, а теперь этот вертолет… Мне хотелось бы побыстрее покончить со всем этим.
Амин осторожно приблизился к ним и молча слушал. Смотрел на Надию пристально и она поняла, что этот негр никогда не оставит ее в покое и не позволит убежать.
– Ты не можешь вернуть ее, – сказал он, и голос у него был злой и резкий. – Она расскажет, что мы сбили этот металлолом, убили лейтенанта жандармерии и сержанта французской армии, и тогда нас будут преследовать и искать даже на самом краю Земли. Прежде чем отпустишь ее, убей.
– Ах, ты сукин сын! – взорвалась Надия и плюнула ему в лицо. – Если меня убьют, то все равно продолжат искать вас и найдут! Найдут всех!
– Тогда для всех будет лучше, если ты оставишь ее у себя,– резюмировал Амин и, обернувшись к Сулейману, добавил. – Никогда нас не найдут. Никогда, пока я ваш проводник…
Суданец перестал давить вшей, обмотал тюрбан вокруг головы и согласился.
– Ты прав. Она и в самом деле знает более, чем достаточно о Сулеймане.
И вот сейчас, спустя три дня, он спокойно храпел в тени под кустом и лишь просыпался, когда слышал рокот двигателя, пролетающего вдалеке самолета, тогда он вскакивал, бежал к оврагу и, размахивая кнутом, орал, словно одержимый:
– Прячьтесь! Скройтесь с глаз, проклятые свиньи, там опять летают!..
И самолет кружил над саванной, подобно хищной птице, ища следы пропавшего вертолета, а Надия молилась всем святым, чтобы пилот обратил внимание на ту яму, куда их согнали.
И если бы не толстая цепь, которой все были скованы, она выбралась бы наверх и побежала по равнине, крича изо всех сил и размахивая руками, но с этой цепью так не получалось, нужно было, чтобы все вместе поднялись и побежали.
Зной усиливался. Казалось, что уже дальше некуда, но жара все возрастала и возрастала, и усиливался зудящий звук от невидимых насекомых, он то поднимался, заглушая все остальные звуки вокруг, то неожиданно смолкал совершенно, будто наступил конец света. Когда это «пение» достигало своей наивысшей точки, хотелось заткнуть уши и умолять, кого, правда, неизвестно, чтобы он прекратился, но когда звук затихал, в душе возникало тяжелое чувство тревоги и облегчение наступало лишь тогда, когда насекомые продолжали свое однообразное «пение».