Шел уже восьмой час, в учительской собрались все, кто работал в этот день с утра, бросились к ним навстречу, жаждая подробностей, и Любовь Лаврентьевна, прикладывая пухлые ладони к осунувшемуся от пережитого волнения лицу, принялась рассказывать:
— Я в третьей группе была, там сегодня что-то разоспались. Говорю: «Совесть у вас есть, девчонки? Сколько можно вас будить?» Ну, они мало-помалу зашевелились, а тут Сорокина в двери и как завопит: «Любовь Лаврентьевна, скорее к нам! Новенькая и Телушечка схватились!»
Он не сразу разглядел в темной учительской сгорбившуюся узкоплечую фигурку возле дивана. Подошел. Грачева подняла лицо с потухшими невидящими глазами. Почувствовал, чго знает, как начать разговор, подозвал воспитательницу:
— Любовь Лаврентьевна, проводите Грачеву ко мне в кабинет. Поговорим там.
Сам еще побыл какое-то время в учительской. Хотелось услышать, что думают о случившемся присутствующие.
Завуч заметила, перекладывая перед собой ведомости:
— Достукалась Элеонора! Выпросила! Рано или поздно это должно было случиться.
— Ну уж на Грачеву я бы никогда не подумала, признался кто-то.
Преподавательница литературы, как всегда, уже пристроилась со своими тетрадками у окна. Разговор нисколько не мешал Майе работать. Но тут оторвала от тетради ручку, в раздумье посмотрела за окно.
— Как раз от нее-то и надо было ожидать… От Грачевой… У нее как раз есть то, чего некоторым нашим девочкам не хватает, чувство собственного достоинства.
В дверях учительской снова появилась Кошаева.
— Можно, я пойду, Алексей Иванович? — попросилась воспитательница. — Домой. Такая сегодня ночь была, такая… Ног под собой не чувствую.
Отпустил ее и направился к себе. Хочешь не хочешь, а надо что-то предпринимать с этой Грачевой. Сначала хоть расспросить хорошенько, с чего все началось. Может, один на один и расскажет?
Прошлый раз, после случая в мастерской, разговора так и не получилось. Он пытался подступиться к девчонке и так и эдак… Грачева почти тотчас же вскочила со стула, враждебно насторожившаяся. Стало жалко ее, заговорил мягко, давая понять, что не собирается ругать ее.
Хотелось, чтобы девочка успокоилась, разговорилась, доверилась ему. Однако на все его расспросы Грачева отозвалась одной фразой: она больше и порога мастерской не переступит!
Когда он заметил что-то насчет ее будущего, ее рот, — он казался очень ярким на бледном лице, — тронула усмешка. Эта усмешка задела, осекся и зачем-то поднялся со своего кресла. И тогда Грачева проговорила устало, совсем по-взрослому:
— Мое будущее… Я знаю, с вас тоже требуют, галочку где-то там поставить… Мое будущее — это мое будущее, и никому в общем-то до него нет дела.