Увидев ярость штурмующих, узрев десятки павших от литовских стрел, придя в страх от непрекращающегося грабежа земли, Дмитрий дрогнул. Со времен Федорчуковой рати не знала Залесная Русь подобного разорения. Литва «творила землю пусту»! Он вспомнил, наконец, совет Алексия, данный несколько дней тому назад, и собрал ближних бояр:
– Мыслю, надо замиряться с Ольгердом. Предложим ему откуп.
– Замиряться прежде всего придется с Михайлой, – негромко ответил Тимофей Вельяминов. – А он запросит обратно все, что по суду потерял. И откуп тоже. Ты уверен, что готов испить эту горькую чашу, княже?
– Лучше короткий позор, чем великий разор, – буркнул Семен Жеребец, так и не снявший для встречи с князем брони. – Расходов еще много предстоит, земля пустая. Чтобы выжили и сеять смогли те, кто попрятаться успел, надобно и зерно, и лошадей им будет доставать. Я – за мир!
– Все мы виноваты, что не готовы оказались к нашествию Ольгердову, – поддакнул Василий Вельяминов. – Всем теперь своими кладовыми и ответ держать. Шли послов, княже, заключать надо мир на литовских условиях. Ничего иного теперь уж не поделаешь…
Москва вернула Твери спорные земли князя Семена. Дмитрий подписал грамоту, согласно которой Михаил признавался независимым от него великим тверским князем, самостоятельно платящим выход Орде. Литва получила откуп серебром. И, наконец, князь Еремей выдавался Михаилу, как его удельный вассал. Кейстут был прав: ни волоса не упало с головы проигравшего брата: родственную кровь тверской князь проливать не собирался.
Через три дня после появления под стенами Москвы победители, гоня скот, пленных и возы с награбленным добром, потекли обратно домой. Побежденным же еще очень долго пришлось зализывать нанесенные горячим тверским князем раны…
Алексий внутри надломился. Внешне он был все тот же седой старец, восседающий в думе, правящий службы в храме, вершащий духовную жизнь Залесной Руси. Но, оставшись один, впадал в мучительные размышления и часто вставал на долгую немую молитву. Наконец, митрополит не выдержал:
– Призови ко мне старца Сергия, – приказал он своему секретарю Леонтию. – Хочу узнать, как у него жизнь в Троице складывается. Попроси прибыть не мешкая.
Монашеский служка добирался в возке до Троицы долгих два дня. Метели перемели дороги, а путь от Радонежа до монастыря, пролегающий по лесу, вообще можно было преодолеть лишь верхом или пешим. Старец принял посланца митрополита, внимательно его выслушал, передал гостя своим инокам с требованием накормить и дать приют. Сам же споро собрался, встал на лыжи и, как обычно, пешком направился к Переславлю, где в те дни жил Алексий. К обеду следующего дня он уже стоял у крепостных ворот.