Миссис Трелони захлебнулась негодованием: она перевела дух и посмотрела на дочь. Сильвия по-прежнему молчала и даже смотрела в сторону. Миссис Трелони стало её жалко. «Пожалуй, я зря накричала на ребёнка, – подумала она. – Это всё нервы». Правильно сказал ей вчера доктор: «Миссис Трелони, вам необходим немедленный отдых и покой!» Она сама не своя всё последнее время. Надо как-то исправлять положение.
И уже спокойно и миролюбиво она сказала:
– Сильвия, пойми: мужчин на свете такая нехватка, что женщины теперь не пользуются своим правом отказывать. Для женщины большая честь, если ей делают предложение… У мужчин такой огромный выбор, они могут стучать в любую дверь – и их везде примут. А если какая-нибудь капризная девица ответит поклоннику отказом, то она потеряет его навсегда, поверь!
И миссис Трелони ласково улыбнулась дочери. Та стояла, по-прежнему не глядя на мать, и та, как можно мягче проговорила:
– Ну, что ты знаешь о любви, дорогая? И потом, какая тебе разница? Ведь ты ни в кого не влюблена.
И тут она с удивлением увидела, как сильно переменилось лицо дочери от этих слов. Та глянула на неё, опалив чернотой глаз, вся задрожала и бросилась вон из комнаты. Миссис Трелони осталась одна, сама не своя, душа её ныла и томилась в трепете. Такой она пребывала до самого вечера, пока заплаканная Сильвия вдруг не вошла к ней и не сказала гордо, что она согласна стать женой лорда Грея, когда тому будет угодно.
Миссис Трелони прослезилась… Слава богу!
****
Ранним утром капитан и Томас Чиппендейл стали собираться в Лондон: капитану надо было отвезти деньги в банк.
К миссис Трелони был послан матрос с письмом, в котором капитан уведомил её о своём отъезде и справился о здоровье, конечно. Собираясь, капитан проверил пистолеты – не подмочен ли порох на затравке. Два пистолета он взял себе, третий отдал Томасу, предупредив его, что стрелять надо только в случае крайней опасности и с близкой дистанции, чтобы наверняка. Томас замялся и опустил глаза. Капитан всё понял и вздохнул.
У гостиницы друзья сели в наёмную карету. Передвигались эти кареты медленно, поэтому только через три дня капитан с Томасом приехали в Лондон, где сразу же направился в банк, чтобы избавиться от своего ценного груза.
Высоченные тёмные дома, из узких сводчатых ворот которых выходила немыслимая вереница людей, поразили Томаса. После тихих улочек своего родного Отли эта огромная толпа особенно смущала его. Да и язык горожан показался Томасу незнакомым и звучащим, почти как иностранная речь. Ему никогда не приходилось слышать, чтобы по-английски говорили так быстро и отрывисто. Важные коммерсанты в банке заставили Томаса сжаться, он, как мог, постарался стать меньше и незаметнее. После банка Дэниэл сказал, что у них есть ещё кое-какие дела, и повёл Томаса куда-то в непонятном направлении.