Быть может, эти климатические условия немало влияли на бедного Бруно, о котором я теперь хочу сказать несколько слов. К этому времени он стал заметно слабеть, казался каким-то унылым; впрочем, с самой смерти Гибсона он уже был не тот, что прежде, хотя я по-прежнему продолжал пользоваться его удивительной смышленостью для того, чтобы удивлять ею чернокожих.
Одной из моих обычных привычек было запрятать в присутствии Бруно так, чтобы он видел, какой-нибудь предмет, вроде моего томагавка, где-нибудь вблизи дома, и затем отправиться куда-нибудь в лес или в горы в сопровождении моих чернокожих. Пройдя несколько миль от дома, я вдруг делал вид, что забыл дома тот или другой предмет, и приказывал Бруно отправиться за ним и принести мне его, сопровождая свое приказание различным таинственным нашептыванием. Умное доброе животное всегда понимало, что от него требовали, и через час-другой возвращалось ко мне и клало к моим ногам в присутствии всех туземцев требуемый предмет, после чего с видом наивысшего равнодушия принимало лестные о себе отзывы и похвалы моих чернокожих спутников. Бруно был действительно чрезвычайно умная собака; так, например, он никогда не забывал, что нужно делать всякий раз, когда мы встречали на своем пути новое племя туземцев, с которыми мы еще не успели познакомиться. Он каждый раз вопросительно поглядывал на меня в этих случаях и как только видел, что я начинаю проделывать свои акробатические штуки, тотчас без всякого понуждения с моей стороны проделывал весь свой репертуар кувырканий, прыжков, лая и катанья кубарем через голову, с удивительной энергией и одушевлением.
Его милое, ласковое обхождение и его привязанность ко мне сделали Бруно особенно дорогим для меня существом, так что я не мог без ужаса подумать о том, чтобы с ним что-нибудь случилось. Однажды, когда мы проходили голой бесплодной песчаной пустыней, Бруно и я жестоко страдали от сыпучего горячего песка, забиравшегося нам между пальцами, – и мой бедный пес протестовал единственным возможным для него способом, то есть протяжным, жалобным воем; судя по тому, как осторожно и боязливо он переставлял свои лапы, было ясно, что вскоре бедное животное будет уже совершенно не в состоянии идти за мною дальше. Чтобы этого не случилось, я сделал ему мокасины на все четыре лапы из шкуры кенгуру и затем надел их ему. С тех пор он постоянно носил их, когда нам приходилось проходить по такой же песчаной и открытой местности и со временем так привык к своей обуви, что, как только мы подходили к пескам, уже подбегал ко мне и протягивал ко мне свои лапы, изъявляя тем свое желание надеть обувь.