Кайданив зализо ноги поврывало,
Биле тило казацьке молодецьке коло жовтой кости
пошмугляло!..»
– Гэ-эй-гей-гей! – опять тихо плачет старческий голос, как бы ослабевший от взрыва отчаяния. – Гэ-эй-гей-гей!
– О боже! Это невыносимо! – простонал чей-то молодой женский голос.
Императрица оглянулась. Это плакала одна из ее молоденьких фрейлин, родом украинка, закрыв руками побледневшее личико, по которому катились слезы.
– Бедная девочка, утешься: теперь этого уже не будет, – тихо сказала государыня.
Но это как бы совсем не касалось слепого певца: он уже привык к подобным женским рыданиям под его бандуру и продолжал торопливым, дрожащим речитативом:
Паша турецький, бусурменьский,
Недовирок християньский,
По галери вин похожае.
Вин сам добре тее зачувае,
На слуги свои, на турки-яничары, за-зла гукае:
«Кажу я вам, турки-яничары,
Из ряду до ряду захожайте,
По три пучки тернины и червоной таволги набирайте,
Бидного невольника по трычи в одним мисци
затикайте!»
То ти слуги, турки-янычары, добре дбали
Из ряду до ряду захожали,
По три пучки тернины и червоной таволги у руки
набирали
Тричи в один мисци бидного невольника затикали.
Тило биле казацьке молодецьке коло жовтой кости
оббивали,
Кровь християнську неповинно проливали…
– Гэ-эй-гей-гей! – И опять слышится только тихий говор струн да тихое объяснение Безбородко.
– Oh, c'est terriblement! – качает головою Сегюр, обращаясь к Нарышкину.
– Oui, monsieur, le compte: c'est quelque chose effraiyante, – отвечает тот.
Молоденькая фрейлина-украинка продолжала плакать.
– Плачь, дитя, – нежно говорит ей императрица, – слезы сострадания – это хорошие, святые слезы.
Снова нервно зарокотали струны, а за ними как бы угрожающий голос выговаривал:
Стали невольники на соби кровь христианьску
зобичати,
Стали землю турецьку, виру бусурманьску
клясти-проклинати:
Ты, земля турецька, вира бусурманьска!
Ты, розлука христианьска:
Не одного ты розлучила мужа з жоною,
Брата з сестрою,
Диток маленьких з отцем и маткою…
Голос и струны вдруг оборвались, так что от неожиданности, при глубочайшем внимании, многие вздрогнули.
Кобзарь вдруг встал с полу и выпрямился. Все старческое и слепые глаза его обратились вверх, точно на молитву.
И вдруг голосом, полным трогательной мольбы и глубокой скорби, певец торжественно запел, ударяя по басовым струнам:
Вызволь, Господи, всих бидных невольникив
З тяжкой неволи турецькой
З каторги бусурманьской
На тихи воды,
На ясны зори,
У край веселый,
У мир хрещеный,
На святоруський берег,
В города христианьски!
Затем, обведя собрание слепыми очами и кланяясь в сторону императрицы, кобзарь торжественно, с шумным рокотом струн возгласил: