Взглянул на своего начальника штаба… Чуть заметная, ироническая улыбка тронула его сухие губы.
Паулюс не мог увидеть Жердина. Тот стоял на берегу Дона, под крутояром. Южнее, в двадцати километрах, все еще грохотало, но с каждой минутой артиллерийский бой становился глуше, можно было различить отдельные выстрелы, и хорошо, если артиллеристы продержатся еще полчаса…
На душе было тяжело. Как не было еще никогда. Понимал, что иного выхода нет: отдал приказ артиллеристам, чтобы спасти армию. И все-таки — страшно, когда ты, единолично, своей властью, приказываешь людям умереть.
При бледном свете предутренней луны по всей шири Дона — лодки, плоты, люди. Крики, команды, ржание лошадей. А канонада вдалеке оседает, и отдельные пушечные выстрелы становятся все реже… Совсем близко, Жердин знал — в полутора километрах, стали рваться гранаты, безостановочно, взахлеб залились пулеметы: арьергард полковника Добрынина сдерживал натиск противника.
— Михаил Григорьевич, пора, — сказал Суровцев. И первым пошел к лодке, возле которой дожидались трое бойцов.
Жердин слушал, как приближается арьергардный бой. Старался уловить пушечные выстрелы ниже Трехостровской… Но там затихло.
Ни командующий, ни его начальник штаба, ни один человек из тех, кто уходил за Дон, не знал, что в двадцати километрах одна пушка была еще цела. И младший лейтенант Агарков, посланный к артиллеристам для связи и застрявший на батарее, оставался жив, каким-то чудом уцелел. Пришел в себя и удивился, что немецкие снаряды больше не рвутся, что кругом сделалось тихо. В душном августовском рассвете увидел обваленные, разбитые блиндажи, изломанные пушки, снарядные гильзы, убитых артиллеристов…
Михаил Агарков воевал совсем мало, страшная действительность не успела вышибить из него школьных понятий о мужестве и чести, самой высокой отвагой считал — схватиться в штыки, и уж никак не представлял, что можно остаться живым и быть не хуже мертвых…
Как доложит он капитану Веригину?
Но доложить, рассказать младший лейтенант Агарков не сумел бы, как не сумел бы никто, потому что невозможно рассказать о бое артиллерии с танками, когда танки прорвались на огневые позиции, давят и ломают, а пушки бьют в упор, когда рвется броня и лопаются барабанные перепонки…
Младший лейтенант Агарков стрелял до последнего снаряда. Ему не было ни тяжело, ни страшно… Просто была ночь, огонь и грохот. Ломило в ушах, и нечем было дышать…
Потом сделалось тихо. В сером рассвете Михаил увидел разбитые танки: один, другой, третий… Опять удивился: когда же их разбили? А вон еще один. Этот передвигается, ползет. Михаилу виделось — бочком. Остановился и опять тронулся, словно отыскивал русских. Иль своих.