– Так ему и надо, – бездушно ответила Нино и принесла нарды. Она проиграла, и справедливость восторжествовала.
Теперь она сидела, поглаживая мне подбородок:
– Когда Баку освободят, Али?
– Наверное, через две недели.
– Четырнадцать дней, – вздохнула она. – Знаешь, мне не терпится увидеть освобожденный турками Баку. Все обернулось не так, как я ожидала. Тебе здесь нравится, меня же унижают каждый божий день.
– Унижают? Как?
– Все обращаются со мной как с дорогой и хрупкой вещью. Не знаю, насколько я дорогая, но я не хрупкая и вовсе не вещь. Помнишь нашу жизнь в Дагестане? Там все было по-другому. Мне здесь совсем не нравится. Если Баку не освободят в ближайшее время, мы должны уехать отсюда хоть куда-нибудь. Мне ничего не известно обо всех поэтах, которыми так гордятся в этой стране, но я знаю, что в день Ашура мужчины бичуют себе грудь, бьют себя по голове мечами и хлещут спину железными цепями. Многие европейцы сегодня уехали отсюда, потому что не хотели видеть этих ужасов. Я ненавижу все это. У меня такое чувство, будто я подвержена воздействию какой-то злой силы, неподвластной здравому смыслу и готовой обрушиться на меня в любую минуту.
Она подняла свое нежное личико. Глаза ее казались бездонными и темными, как никогда, зрачки расширены и взгляд обращен в себя. Лишь по глазам можно было понять, что Нино беременна.
– Ты боишься, Нино?
– Чего? – спросила она с искренним удивлением в голосе.
– Некоторые женщины боятся родов.
– Нет, – серьезно ответила она. – Я не боюсь. Я боюсь мышей, крокодилов, экзаменов и евнухов. Но не этого. Тогда я и зимой должна была бы бояться насморка.
Я поцеловал ее в холодные веки. Нино поднялась и откинула назад волосы.
– Пойду-ка навещу своих родителей, Али-хан.
Я кивнул в знак согласия, хотя и знал прекрасно, что на вилле Кипиани правила гарема не соблюдались. Князь принимал грузинских друзей и европейских дипломатов. Нино пила чай с английским печеньем и беседовала с голландским консулом о Рембрандте и проблемах восточных женщин.
Вскоре карета с матовыми стеклами выкатила со двора. Я остался один наедине с мыслями о маленьких зеленых флажках и клочке цветной бумаги, разделявшем меня и мою родину. В комнате становилось все темнее и темнее. Слабый аромат Нино все еще оставался на мягких диванных подушках. Я опустился на пол, стараясь на ощупь найти четки. На стене сверкал Серебряный Лев с мечом в левой лапе. Я взглянул на него, и меня вдруг охватило чувство беззащитности и безнадежности. Как же позорно было сидеть здесь, в тени Серебряного Льва, когда мой народ истекал кровью в степях Гянджи. Я тоже был лишь вещью. Дорогой вещью, за которой ухаживали и которую оберегали. Я – Ширваншир, которому был уготован высокий титул и который изысканно выражался. Серебряный Лев усмехался со стены над моей безнадежностью. Пограничный мост над Араксом был закрыт, а к душе Нино не было никакого пути с этой иранской земли. Я перебирал четки. Нитка вдруг оборвалась, и янтарные бусины покатились по полу.