Сквозь сумерки призывно и угрожающе, словно предупреждение от Всевышнего, доносились звуки бубна. Я подошел к окну. Последние лучи солнца освещали пыльную дорогу. Звуки бубна стали слышаться отчетливее. Ритм сопровождался отрывистыми выкриками, которые повторялись вновь и вновь тысячу раз:
– Шах-сей… Вах-сей… Шах Гусейн… Вах Гусейн!
За углом проходило шествие. Над толпой развевались три огромных, шитых золотом знамени. На одном из них было написано «Али» – посланник Аллаха на земле. На втором знамени из черного бархата были нарисованы контуры опускающейся левой ладони – рука Фатимы, дочери пророка. А на третьем – большими буквами, которые покрывали все небо, было написано лишь одно слово «Гусейн» – внук пророка, мученик и преемник. Толпа медленно продвигалась по улице. Впереди шли кающиеся с обнаженной спиной, в черном траурном одеянии и с тяжелыми железными цепями в руках, которыми хлестали себя по окровавленным плечам. За ними полукругом двигались широкоплечие мужчины, выступая на два шага вперед и отступая на шаг назад. На дороге слышался их хриплый крик: «Шах-сей… Вах-сей…» – и при каждом крике они все сильнее били себя кулаками в обнаженную волосатую грудь. Следом шли сеиды, перевязанные зелеными поясами согласно рангу и со склоненной головой. А за ними безмолвно следовали мученики мухаррама в белых саванах, с мрачными лицами и мечами в руках. Шах-сей… Вах-сей… На саванах мучеников были пятна крови. Один из них споткнулся, и его, с блаженной улыбкой на губах, тут же унесли друзья.
Я стоял у окна. Внезапно меня охватило новое и непреодолимое чувство – этот крик отозвался в моей душе предупреждением, и меня стало переполнять желание полностью подчиниться. Я видел капли крови на пыльной дороге и слышал призывные звуки бубна, обещающие освобождение. В них заключалась тайна Всевышнего, врата печали, открывающие путь к спасению. Я сжал губы и схватился за подоконник. Я увидел руку Фатимы, и весь видимый мир словно стал уплывать из-под ног.
Раздался еще один глухой звук бубна, который тут же отозвался в моей душе диким ревом. Я смешался с толпой и встал в ряды широкоплечих мужчин, выстукивая кулаком по своей обнаженной груди. Позже я очутился в прохладной тьме мечети и услышал заунывный призыв имама. Кто-то вложил мне в руки тяжелую цепь, и спину тут же пронзила жгучая боль. Текли часы. Передо мной образовалась просторная площадь, а из горла вырвался дикий и радостный знакомый крик: «Шах-сей… Вах-сей…» Рядом стоял какой-то дервиш с раздробленным лицом. Сквозь иссохшую кожу проглядывали ребра. Тысяча пар глаз молящейся толпы уставилась в трансе куда-то вперед. Толпа пела.