– Как ни придём в разведроту – спят днём!
Однако желающих в разведку перейти мало. На войне у разведчиков послабления – неуставное оружие носят – ножи, пистолеты, ведут себя независимо, трофейный шоколад едят и выпивку потребляют. Но служба у них рискованная. Мало кто всю войну смог в разведке пройти. Пехотинцев одна мысль ужасает – добровольно в немецкий тыл идти. Ни поддержки танков или артиллерии, ни тыла с госпиталем и кухней. Хуже всего было уйти в рейд и погибнуть, причём всей группой. Тогда все числились пропавшими без вести. Командиры понимали – разведчики погибли в неравном бою, а где свидетели, где тела? И для близких в тылу плохо. За погибшего воина через военкоматы семья получала пенсию за умершего кормильца, льготы. Мала пенсия, но помогала выжить. Без вести пропавшие – почти предатели. А вдруг к немцам переметнулись? Родне пенсии и уважения нет. В семье горе, а поделиться боялись. И всё равно, что сын или муж, отец, брат, награды имели. Без вести пропавший – печать на всю жизнь, не отмоешься.
Потому в разведку шли либо люди бесшабашные, либо одинокие. И зачастую в довоенном прошлом люди хулиганистые, а то и имевшие судимость. Не сумевшие найти себя, реализоваться в мирной жизни становились хорошими воинами на войне, причём в рискованных военных специальностях. Смерть на фронте может настигнуть любого, даже ездового в тылу. Но шансы влипнуть в переплёт и быть раненым или погибнуть у разведчика многократно выше, чем у ездового. Впрочем, был во взводе у Ильи бывший ездовой. В ездовые брали мужчин, годных к нестроевой службе – по болезни или после ранения или пожилых. А этот, Савельев его фамилия, сам напросился. Не болен, силён, но возраст за пятьдесят, зато из охотников-промысловиков. Стрелял метко, ходил беззвучно и следы умел читать, как краснокожий Чингачгук. Для взвода – находка. Ибо у молодёжи боевой задор есть и смелость, а навыков маловато. Этот Савельев однажды один четверых немцев в плен взял. По осени дело было, холодно уже. Савельев с группой в немецком тылу был. Пока разведчики основное задание выполняли, он шапкой трубу землянки накрыл. Дым от печи в землянку пошёл. У немцев кашель, глаза слезятся, выбегать стали. А Савельев их за поворотом траншеи ждёт и аккуратно прикладом «папаши» по голове бьёт. Четверых так уложил и связал. Мало того – в сторону оттащил, следы на снежной пороше замёл, которую в низинах уже намело. Руки им их же брючными ремнями связал и рты пилотками заткнул.
Однако из четверых один оказался унтер-офицером и это сохранило ему жизнь. Перебраться через немецкие позиции, имея четверых языков на шестерых разведчиков, крайне рискованно. Унтера вывели, остальных ножами убили. Илья и сам убивал, но то в схватке, там кто кого, шансы равны. Разведка – дело жестокое, но не настолько очерствела ещё душа, чтобы связанного пленного, как барана, резать. Не переступил он ещё эту грань, что человека от бездушного варвара или психопата-убийцы отличает. Савельев их убил. Каждого одним ударом ножа в сердце, чтобы не мучились. Уже на нейтралке, недалеко от своих траншей Савельев о товарищах высказался: