Нет. Не могла я этого. И не хотела. Это было бы насилием, пусть и с добрыми намерениями.
Утрата, нескончаемое горе стали для ткачихи толчком для создания удивительной ткани. Источником творческой… нет, не радости. Я даже не знала, как назвать такое ощущение. Я не могла отнять у нее этот источник, даже если бы она сама меня попросила.
– А серебряная нить – как называется она? – спросила Элайна.
Ткачиха вновь остановила станок. В воздухе еще дрожали разноцветные нити.
– Я зову ее Надеждой, – ответила ткачиха, больше не пытаясь улыбаться.
У меня сдавило горло. Глаза жгло так, что я поспешила вернуться к удивительной шпалере.
– Нить я создала потом, когда научилась ткать Пустоту.
Я безотрывно смотрела на черную ткань. Казалось, я заглядываю на самое дно преисподней. Потом я перевела взгляд на переливчатую, живую серебряную нить. Она тянулась сквозь Пустоту, и та не могла поглотить ни ее света, ни красок.
То, что случилось с мужем ткачихи, могло случиться со мной. С Ризом. Мы стояли на краю.
Но Риз вернулся с войны, а ее муж – нет. Мы продолжали жить, тогда как история их пары оборвалась. Будь у них дети, они сгладили бы остроту утраты. А так ей остались лишь воспоминания да что-то из его вещей.
Мне повезло. Немыслимо повезло. И я еще смела сетовать на необходимость выбирать подарок для истинной пары! Миг его недолгой смерти был самым ужасным в моей жизни и таковым, наверное, останется. Но тот миг уже позади. Всю осень меня терзали мысли: «А если бы тогда…» Их было очень много – мыслей о мгновениях, когда мы с Ризом висели на волосок от гибели.
И завтрашний праздник, возможность отметить его вместе, живыми…
Черная бездна, разверзшаяся передо мной, дерзкое сопротивление Надежды, светящей сквозь черноту… Я поняла, что́ хочу подарить Ризу.
Муж ткачихи не вернулся с войны. Мой вернулся.
– Фейра, – окликнула меня Элайна.
Я не услышала ее шагов. На какое-то время исчезли все звуки.
Очнувшись, я обнаружила, что магазин опустел. Я подошла к ткачихе, вновь прекратившей работу. На сей раз ее отвлекло мое имя.
Ее глаза слегка округлились.
– Я никогда вас не видела, госпожа верховная правительница, – произнесла она, наклоняя голову.
Эти слова я пропустила мимо ушей. Я словно заново увидела ткацкий станок, наполовину готовую шпалеру и все, развешанное по стенам.
– Как? – спросила я. – Как ты продолжаешь работать, невзирая на утрату?
У меня дрогнул голос. Ткачиха этого не заметила или не показала виду.
– Я должна это делать, – ответила она, глядя на меня и больше не пытаясь улыбаться.
Простые слова ударили бичом.