— Хорошо, будь по-вашему, — послушно кивнула она. — Мне вовсе не хотелось бы видеть, как вас зажарят.
Хирам улыбнулся в ответ, и, к изумлению Марсали, у него на щеке появилась ямочка. Ямочка — у Хирама? На его широкой; топорной физиономии с широким и бесформенным, не один раз переломанным носом? Марсали чуть не хихикнула вслух.
— Ну вот и ладно, девушка, — сказал он, обращаясь к ней, по горскому обыкновению, уже как к давней знакомой. — А то ты все злилась на меня.
— Я на Патрика злилась, — ответила Марсали, — но, как на грех, его здесь не было, а ты был.
— Так я постараюсь не попадаться тебе на глаза, когда он появится, — усмехнулся Хирам.
— Мудрое решение, — кивнула Марсали.
— Да уж. Но, знаешь, когда Патрик что-нибудь делает, то хорошо понимает зачем.
Господи, как она устала слышать это!
— Просто он никогда не трудится объяснить.
Хирам перестал улыбаться и нахмурился:
— Так уж он привык.
— Мне нет дела до его привычек.
— Да, он — человек тяжелый, — вздохнул Хирам. — Зато надежный. А надежность — редкая в людях добродетель. Как, впрочем, и жалость, хотя иногда проявлять жалость не слишком разумно.
Тем временем они дошли до ручья, и Марсали зачерпнула полное ведро воды. Она вполне могла бы донести его до дома, но Хирам не позволил.
На обратном пути к хижине она спросила:
— Как это — неразумно жалеть?
Хирам долго молчал, будто не зная, отвечать или нет, и наконец решился:
— Патрик не разрешал грабить деревни и насиловать женщин, хотя так поступали все. И никогда не убивал врага, если тот просил пощады.
Ни то ни другое не казалось Марсали верхом добродетели. Так следовало поступать любому честному человеку; однако она не стала возражать, потому что не хотела прерывать столь необычные для Хирама речи.
— Война меняет людей, — продолжал он, — а вот Патрика она не изменила.
— Правда? — усомнилась Марсали. — Он что, всегда был таким упрямым? Таким надменным? Странно, я помню его совсем другим. И не припомню, чтобы раньше он брал женщин в заложницы и удерживал против их воли.
Хирам поморщился, как от боли, и уставился на свои ноги, не желая отвечать. К своему стыду, Марсали злорадствовала — правда, всего минуту.
— Он не привык объяснять свои поступки, — промямлил Хирам.
— Разумеется, — язвительно отозвалась Марсали.
— Но ничего плохого он не хочет.
Как видно, Хирам не уступал в упрямстве Патрику — особенно когда она посмела усомниться в добродетелях человека, которого он ставил на второе место после господа бога, подумала Марсали. Другой раз надо попробовать быть милой и кроткой; так можно узнать еще что-нибудь полезное.