— Где же ваш враг, добрый господин мой?
— Какой?
— А вот, с которым вы беседовали.
Я взглянул на край площадки: там никого не было.
— Он там был, но его нет теперь.
— Вот видите, этот он — ваши черные мысли. Они рассеялись и это я прочел в вашем лице, добрый господин мой, и подумал: слава Богу, слава Богу.
— Как вы все видите!.. Может быть, видите и то, что во мне… Я хочу показать сердце мое…
Что-то снова помутилось в глазах моих и в один момент из глубины меня поднялось что-то темное и злое.
— Потом, я, по вашему мнению, добрый. Скажите на милость, — ха, ха, ха!..
— Частица добра и любви таится даже и у лютого тигра, сударь. Нет такого сердца, где бы ее не было, как нет такого темного места на земле, куда бы не проникли лучи звезд и солнца; в подземную пещеру — и то проникают. Бог — большое солнце, разливающее лучи добра, любви и истины, и Он не оставляет даже змею, несущую в себе яд смертельный.
Я вздрогнул: так ясно мне представились заблуждения мои, а старичок, пристально взглянув на меня, схватил мою руку и стал ее гладить своей рукой.
— Не волнуйтесь, побеседуем лучше. Волнение мутит дух и разум. Пойдемте, господин мой, ко мне, пойдемте.
Я стоял упрямо на месте; во мне поднялось желание сразу отчеканить старичку всю истину и отрекомендовать себя: к этому влекло неудержимое желание знать, что сделается тогда с святым человеком, и вот я со злобой проговорил:
— Постойте, святой отец. Вот я вам скажу одну штучку…
— Говорите, сударь.
— Обнаружится, что вы, как все, отскочите от меня со страхом.
— А какую же это штучку вы можете мне сказать, милый сын мой, и притом такую, чтобы из сердца моего вылетела любовь к ближнему? Поистине, ничтожным я тогда окажусь и могущественно ваше слово, когда оно победит добрые чувства мои. Говорите же, боязливый человек, вашу штучку.
— Штучка, вот она, слушайте.
— Без боязни, сударь, говорите все.
— Я-то ведь…
— Что, сын мой, что?
— Весь в крови.
Руки старика с трепетанием быстро приподнялись и он охватил ими меня, как бы желая меня успокоить. Он смотрел на меня с неизъяснимой жалостью.
— Ужаснулись?
— Нет, сын мой, нет, сын мой!
— Можно бы ужаснуться. Ведь я убийца не такой, как Каин. Каина можно простить, а меня нет. Я убивал с методическим расчетом, разрезал сталью и мучил, мучил… Я — доктор и прикрывал мнимым желанием спасать людей свои убийства… Понимаете ли вы, понимаете ли вы!..
Трепетание старческих рук на моих плечах чувствовалось все сильнее, лицо стало выражать все большую жалость, и вдруг все его маленькое тело затрепетало на моей груди и забилось.