— Надо мне броситься с этой башни?.. Надо ли? Скажите, я это сделаю.
В сознании, что я представляю нечто ужасное, я шагнул к краю площадки, но трепещущие руки старика от плеч перебежали к моей шее и забились там, и все его тело затрепетало еще сильнее; среди тишины послышались рыдания.
— Право, меня надо оставить, святой отец… Право, надо… вы сами видите…
— Вижу, вижу, сын мой — ваше несчастье, — заговорил он быстро, отняв лицо свое от моей груди. — Плачу я от жалости, но чтобы оставить вас в таком сокрушении и муках — этого вы и не думайте.
— Серьезно!.. — проговорил я вдруг в чувстве неожиданно охватившей меня радости. — Вы не убежите от меня, как от духа ада?…
— Я хотел бы вас пригреть, как мать ребенка, душу вашу исстрадавшуюся осветить лучами любви.
— А вы говорили, что Бог разливает лучи добра: в моем сердце не было ни одного.
— А кто же вас гнал по горам, сударь, пока сюда пришли?
— По горам кто гнал?
— Да, сын мой.
— Это он все, а, может быть, и не он, не знаю.
— Совесть гнала вас, ужас перед тем, что совершили. Вот и выходит, что добро была сокрыто в груди вашей от рождения. А вот сейчас даже броситься с этой башни захотели: это означает, что вопль уже поднялся в сердце вашем, великий плач и мучения стали невыносимы. Любовь многими устами заговорила и недалеки вы, сын мой, от небесной радости и тихого умиления в сердце вашем. Железо чистится огнем, а человеческий дух — в огне мучений, а иногда и в крови…
Я всматривался в его лицо с чувством радости и изумления и вскрикнул:
— Отец святой, теперь к вам пойдем. Докажите мне, убедите, что я еще могу существовать.
Схватив руку старика, я шагнул к двери. Она издала странный звук и мы очутились в крошечной келье, озаренной мигавшими перед образами огоньками восковых свечей.
Как только я вошел сюда, мое настроение мигом изменилось: обстановка слишком явно говорила, что я имею дело с человеком суеверным, простым, и знакомое мне чувство гордости снова охватило меня. Отшельник, между тем, подвел меня к образам и сказал, усаживая меня на стул, стоявший под ними:
— Садитесь, сын мой, садитесь.
Я невольно вздернул голову и с насмешкой посмотрел на иконы.
— Эти господа, святой отец — общество слишком высокое для меня.
— Вновь повторяю, что самый лютый ваш враг — гордость. Опять вы с врагами вашими, а когда они с вами — мир отлетает от вас. Сын мой, зачем так казнить себя без милосердия, зачем? Все стремится к радости на свете и никакое создание умышленно не причиняет себе боли. Один человек способен истязать себя и бросаться в огонь…