Лёша покраснел как помидор, но мгновенно нацепил выданное, схватил «родильный чемоданчик» и, подхватив меня под руку повел к дверям.
Как только мы вошли в дверь, по ушам ударил женский крик, донесшийся из-за дверей одной из родильных палат. Мне стало по-настоящему страшно, и я так вцепилась в Лёшину руку, что он зашипел.
Дверь одной из палат распахнулась и в коридор стремительно вышла женщина.
— Боцманша в какой?
Я отрицательно мотнула головой:
— Не знаю.
— А вы куда?
— В пятую.
— Ага, там уже прибрали, — она стала заглядывать в палаты, а мы зашли в дверь с табличкой «пять». Там по центру стоял родильный стол, слева у стены была кровать, на которой лежала свежая рубашка. Было заметно, что пол, только что протёрли.
Я попросила Лёшу отвернуться и, сбросив домашнее, натянула рубашку. Только я успела это сделать, как началась очередная схватка, причём более сильная чем предыдущие, и я скорчилась на кровати, а он, взяв меня за руку, сказал:
— Настя, я же вижу как тебе страшно. Если ты хочешь, я побуду здесь с тобой.
Я вцепилась ему в руку и простонала, — Да!
Дальше всё шло как нам рассказывали. Схватки учащались и становились сильнее. Рядом появилась молоденькая сестричка, регулярно заходившая в палату Боцманша заглядывала в меня, контролируя раскрытие шейки. Только вот как это больно, нам объяснить всё-таки не сумели…
Очередная схватка настигла меня, когда я встала, чтобы сделать хоть несколько шагов. Я схватилась за спинку кровати, и уже не застонала, а зарычала и… почувствовала как по ногам течёт горячее, и слышится звук падающих капель.
— Мамочки! Лёшка! Воды!
Сестричка обтёрла мне пелёнкой ноги и, бросив на ходу, — Помоги ей улечься на стол, а я за Боцманшей, — вышла из палаты.
Лёша помог мне улечься и спросил, когда схватка закончилась:
— А что теперь?
— Что, что! Рожу сейчас!
Тут, в сопровождении сестры, вошла Боцманша.
— Так, ну что тут у нас, — она быстро подогнала мне упоры для ног и заглянула снова, — Отличненько Настенька, всё у тебя идёт как по писанному, раскрытие уже, практически полное, сейчас будем тужится и рожать. Да отпусти ты своего красавца и возьмись за ручки!
Потом я тужилась по командам Боцманши, рычала и кричала. Господи! До этого была не боль. БОЛЬ началась сейчас. В промежутке между потугами я, краем уха услышала как Боцманша скомандовала, — Аня, надень этому орлу перчатки, — и через минуту, — становись сюда и держи!
Я увидела белую как бумага физиономию Лёшки у себя между ног, и услышала голос Боцманши, — Ну, головка уже прорезалась. Будем рожать. Давай миленькая! Осталось совсем чуть-чуть!